Жюльетта
Шрифт:
– Вы их получите, – пообещал торговец, – я щедро вознаграждаю послушание.
Из гроба вытащили останки, я забралась туда, и Корделли завернул меня в саван.
– Ах, какой прекрасный труп, – опять произнес он свое жуткое заклинание, потом несколько раз поцеловал мне задний проход, несколько раз обошел вокруг гроба, после чего вместе с Дюран поднялся по крутым каменным ступеням, ведущим в часовню.
Не скрою, что смертельный озноб пронзил меня до мозга костей, когда я услышала, как с глухим стуком опустилась на свое место тяжелая плита. Что же будет?
Но очевидно, судьбе было угодно устроить мне это тяжкое испытание.
Моя тревога превратилась в безнадежное отчаяние, когда шум наверху возвестил о том, что Корделли разбирает баррикады в часовне, и когда после этого наступила жуткая тишина.
Теперь все кончено, подумала я и перестала чувствовать свое сердце. Коварная Дюран предала меня. Все моё тело, от затылка до лодыжек, покрылось холодным потом. Собрав остатки мужества, я начала рассуждать так: успокойся и не поддавайся панике, ведь ты не совершила никакого добродетельного поступка, за который судьба может покарать тебя; ты была и осталась порочной, поэтому у тебя нет причин бояться.
Мои тягостные мысли прервал стон, возвестивший об оргазме Корделли, потом подняли камень, и через мгновение надо мной склонилась Дюран.
– Все в порядке, мой ангел. Ты свободна и можешь получить свою тысячу цехинов. Надеюсь, больше ты не будешь подозревать меня?
– Никогда! – искренне воскликнула я. – Никогда в жизни! Прости меня за этот безрассудный порыв, причиной которого скорее был Корделли, а не ты. Только поскорее уйдем отсюда, я едва не задохнулась в этой могиле.
На плите темнела лужица спермы, оставленная Корделли, а он сам, смертельно уставший, сидел на ступенях алтаря. В эту минуту появился могильщик, Корделли расплатился с ним, и мы вышли из храма. Остаток ночи Дюран пожелала провести в моей постели.
– Этот эпизод навеки связал нас друг с другом, – сказала я подруге, – он стал печатью, скрепившей наше взаимное доверие. Теперь-то мы никогда не расстанемся.
– Я же говорила тебе, – улыбнулась Дюран, – что вместе мы причиним людям много зла.
– А что, если бы на моем месте была другая женщина? Неужели она так бы и осталась в склепе?
– Непременно. Кстати, Корделли предлагал мне две тысячи цехинов, если я соглашусь оставить тебя в этой яме.
– Тогда надо найти для него хорошенькую девицу и попросить его повторить это представление.
– У тебя уже есть такая.
– Кто же она?
– Элиза.
– Как ты безжалостна к моим служанкам! Наверное, это и есть ревность?
– Нет, но я не хочу, чтобы возле тебя был ещё кто-то и чтобы ты подумала, что этот кто-то любит тебя больше, чем я. К тому же, разве тебе не надоела эта стерва? Я оставлю тебе другую, зачем тебе две служанки? Я вполне могу заменить вторую, если уж ты не можешь заснуть, пока тебя не обнимут две лесбиянки.
– Твой план меня возбуждает, но всё-таки в нем есть что-то
– Но это лишний раз говорит в его пользу, – тут же вставила Дюран, – ибо большие удовольствия рождаются, когда мы преодолеваем отвращение. Позови ее, мы развлечемся с ней и во время ласк мысленно приговорим ее к смерти; я безумно люблю такие коварные шуточки.
– Ах, Дюран, ты меня сделаешь настоящей львицей и заставишь совершать немыслимые злодеяния.
– Скажи лучше, что я готовлю для тебя немыслимые наслаждения.
Появилась Элиза, прекрасная как всегда – живой образ Любви; она послушно легла между нами, и Дюран, которая до сих пор видела ее только мельком, с удовольствием принялась ласкать девушку.
– Клянусь честью, это настоящий вулкан сладострастия, – сказала злодейка, целуя Элизу. – Положи ее на себя, Жюльетта, пусть она щекочет тебе клитор, пока я буду ее содомировать. Ого, какой обольстительный зад, как будет рад наш коммерсант, увидев эти несравненные полушария!
И блудница, пощекотав язычком притаившуюся между ними норку, вставила в неё свой хоботок.
– Сегодня я двенадцать часов кряду занималась телесными утехами, – сказала она, – и, казалось бы, должна была утомиться, но не тут-то было: я чувствую себя так, будто отдыхала весь день.
– Представь себе, я тоже, – шепотом призналась я. – Это, наверное, наш замысел так благотворно действует на нас, Дюран. – После чего я удвоила свои ласки, Дюран живее заработала своим клитором, и наша служанка первой испытала извержение. Почувствовав судорожные спазмы девушки, моя подруга резко отстранилась от неё и обрушилась на бедняжку за то, что та помешала ей своим оргазмом.
– Обязанность жертвы, – со злобой проговорила она, сопроводив эти слова пощечиной, – подчиняться и угождать; она не имеет право разделить удовольствие госпожи. Ты – мерзкая тварь, ты – шлюха бессовестная, и я научу тебя примерному поведению.
Я держала девушку, а ведьма в продолжение четверти часа порола ее. Элиза не впервые столкнулась с такой прихотью, она частенько получала порку от меня, но никогда ещё ее не избивали с такой жестокостью.
– Ты же испортишь ей всю задницу, – недовольно заметила я, – а завтра Корделли...
– Шрамы ему больше нравятся, они ускоряют его эрекцию.
Ноги Элизы были в крови, и буря наконец стихла; Дюран предпочла содомировать меня, а в преддверии извержения захотела целовать истерзанные ягодицы нашей жертвы.
– Вот теперь я получила все, что хотела, – удовлетворённо произнесла она, когда спазмы закончились. – А ты, прекраснейшая из прекрасных, скажи, ты кончила? Не сердись, что, я обратила так мало внимания на твои наслаждения: в минуты экстаза я забываю обо всем и думаю только о себе.
– Не волнуйся, дорогая, я получила не меньшее удовольствие, чем ты; взгляни, сколько сока в моей куночке.
– А как твой мозг? Он тоже наслаждался?
– Еще как!
Мы снова легли в постель и опять уложили Элизу в середину. Я погасила свечу; перед тем, как уснуть, Дюран прижалась губами к моему уху: