Зима в раю
Шрифт:
– А с пленными что? Оставим или заберем с собой? – крикнул кто-то совсем рядом, за брезентовой стенкой палатки.
– Приказ – брать только офицеров, низших чинов и унтеров оставлять! – ответил другой.
Дмитрий, словно ему кто в ухо шепнул: «Вот она, надежда на спасение!» – сорвал погоны с шинели, которой был укрыт, сунул их себе под спину. В эту самую минуту полог палатки откинулся. Вбежала молоденькая медсестра – испуганная, растерянная:
– Госпо-один оффицир?
– Не-е… я унтер, – протянул Дмитрий. – Офицер – вона он! – И махнул рукой в сторону спящего Полуэктова.
Солдаты подошли к носилкам,
– Марш! Несите! – отчеканила медсестра.
Полуэктова вынесли…
Дмитрий не мог поверить в удачу. Боялся верить!
«Многие немцы разбираются в наших знаках различия. Они спохватятся. Полуэктова вернут. Или он очнется и поднимет крик. Его вернут, а меня заберут. Я попаду в плен…»
Потом Дмитрий понял, что обман удался – в лазарете стало тихо. Немцы эвакуировались со страшной быстротой, даже не сворачивали палатки.
Тем временем рана Дмитрия начала кровоточить. От потери крови он впал в забытье и даже не слышал, как в лазарет вошли наши санитары. Не помнил и путешествия на санитарном поезде, где за ним присматривала Варя Савельева, давняя любовь. Не до любви было тогда Дмитрию Аксакову! Он очнулся уже в Петрограде, в военном госпитале. Про Полуэктова он до нынешнего дня почти не вспоминал. Однако…
Так вот кого напророчила теща!
Откуда она знала? Как могла знать? Получается, что… что ей можно верить? Нет, не так – получается, ей нужно верить? И насчет Шадьковича? И насчет лекарства от болезни, называемой ностальгией?
Дмитрий, с трудом соображая, вошел в ближайшее бистро и спросил рюмку виноградной водки. Дорогое удовольствие, слов нет, не для каждого дня, но сейчас Дмитрию нужно было срочно привести нервы и голову в порядок. Не закусывая, только запив граппу водой из графина, стоявшего на столике (вода наливалась из водопроводного крана и подавалась во всех бистро бесплатно), он прочел «Правду» от первой до последней строки, потом снова пересмотрел все фотографии и даже зачем-то перечитал подписи к ним.
Сложил газету, открыл свой полупустой бумажник и долго копался там. Бумажник вполне оправдывал свое название, потому что вместо денег в него было напихано множество никчемных бумажек. Счета, записки, рецепты в фармацию, визитные карточки каких-то уже забытых людей… Не то, не то, не то!
Наконец Дмитрий нашел, что искал. Листок из блокнота с бледной надписью, сделанной автоматическим карандашом. «Рю Федо, 18, пансион «Эгльон», – было начертано убористым почерком. Листок дал ему Шадькович – в РОВСе, возле полуколонны с белой сакурой наверху. Дмитрий взял его тогда из вежливости, но был уверен, что адрес альбиноса ему никогда не понадобится. «Слава богу, не выбросил!» – подумал сейчас он, видя в своей бережливости некий знак свыше.
А предсказание Лидии Николаевны?!
Об этом он вообще старался больше не думать.
Прикинул, где находится рю Федо. А, ну да, вскоре за бульваром Монмартр, если пересечь его по Фробур-Монмартр или рю Друо. Выходило, не более чем в получасе ходьбы отсюда. Жаль, туда никак не подъедешь на метро. Взять такси? Нет, со времен своего «водительства» Дмитрий просто не мог заставить себя сесть в такси – обрыдло! Да ладно, дойдет и на своих двоих.
Он торопливо высыпал на столик несколько франков за граппу, сорвался с места и выбежал вон с такой
Официант не слишком-то понимал, что значат эти слова, – они ему просто нравились.
Лелька с провизгом допела и уткнулась в стакан, как бы горло промочить. У нее и на самом деле саднило в глотке, но вовсе не от пения и не от духоты. И не душно ей было ничуточки. Наоборот, озноб пробирал, и, если честно, сейчас она выпила бы не холодного ситро, а горячего чаю, а еще лучше – водки. Но здесь, в Доме культуры, водки в буфете нет, поэтому мужчины берут себе пиво, а женщинам – приторно-сладкое ситро. И еще пирожные к нему суют – жирные-прежирные эклеры, от них в животе невыносимая тяжесть.
– А ну-ка еще спой! – раздался голос рядом. И немедленно вокруг стало как-то подозрительно тихо.
Лелька повернула голову – и ахнула, приоткрыв губы, когда увидела остановившегося рядом мужчину. Вгляделась в его лицо…
– Чтой-то вы сказали, дяденька? – протянула писклявым, испуганным, девчоночьим голоском. – Спеть? А что? Да мне медведь на ухо наступил, еще когда из мамкиного брюха вынимали…
Кто-то из стоящих поодаль хохотнул, но тотчас испуганно замолк.
– Но ты же только что пела, – сказал высокий человек, остановившийся рядом с Лелькой. – Про жизнь кутежную… Откуда ты такие песни знаешь?
– Простите, дяденька! – заныла Лелька, елозя рукой по лицу, якобы вытирая слезы раскаяния, но в то же время заботясь о том, чтобы не свести румяна, старательно наложенные на впалые, исхудавшие щеки. – Больше не буду. Что с меня взять, я ж дитя окраины, кто меня растил, кто воспитывал? Никто. Ни мамки, ни тятьки, ни брата родного, чтоб заступился за девочку-припевочку…
И она вдруг громко, как-то нарочито задиристо пропела такую забористую частушку, с такими выражениями и намеками, что народ кругом не то что ахнуть не смог – просто дышать забыл.
Тишина воцарилась мертвая, мертвецкая… Нет, настороженный Лелькин слух все же уловил легкое поскрипывание паркета – это крадучись удирали из зала люди осторожные, предусмотрительные, которые нюхом чуяли, что сейчас распоясавшуюся девку, видать, хватившую лишнего и осмелившуюся пропеть такую скандальную частушку, и где – в главном очаге энской культуры, во Дворце имени Свердлова, да еще в присутствии кого – самого товарища Верина, зампреда облисполкома, который почтил молодежный вечер своим присутствием… – сейчас ее выведут отсюда под белы рученьки, сунут в «воронок» – и поминай как звали! Куда более значительные лица исчезали бесследно в эти бурные времена, а уж девчонка сгинет в одночасье – никто и не чихнет вслед.