Зима в раю
Шрифт:
Глаза Гаврилова сначала изумленно расширились, потом он резко покраснел, и Лидия решила было, что сейчас он накинется на нее чуть ли не с кулаками. Однако Гаврилов расхохотался, показав зубы, которые заставляли восхититься искусством его дантиста.
– Лидия Николаевна, дорогая, – проговорил он наконец, – вы все та же, честное слово. Совершенно как тогда, в четырнадцатом году! И это меня бесконечно радует, поскольку в душе я всегда был склонен к постоянству, а вовсе не к радикальным переменам. Но спешу успокоить вас относительно моей печальной участи. Я здесь не в качестве беглеца –
– А эта ваша, как ее там, Нина Яковлевна? – брюзгливо спросила Лидия. – Она ваша секретарша или кто? Ну так знайте, что особа сия задумала женить вас на себе с помощью самой вульгарной уловки: хотела, чтобы я внушила вам, будто наилучший жизненный выход для вас – это…
И осеклась. Что она несет, зачем? Ведь Гаврилов сразу признался: он сам решил обратиться к помощи Лидии и привлек для своих целей какую-то…
– А, понятно, – вздохнула Лидия обреченно. – Ее настоящее имя – Инна, и она ваша боевая подруга? Ну и зачем вы разыграли со мной столь низкую комедию?
– Она моя боевая подруга, вы очень точно сказали, – снова хохотнул Туманский-Гаврилов. – Но ее настоящее имя – как раз Нина, Нина Яковлевна Левина. Инна – литературный псевдоним. Да постойте, вы ведь жили в Петербурге, может быть, припомните? Незадолго до войны четырнадцатого года была необычайно популярна футуристка по имени Инна Фламандская.
– Инна Фламандская?! – так и ахнула Лидия. – Погодите… «Сеть, пошлости сеть, набросить, скрутить, раздеть… Свалить, навалиться, взять. Душу и тело смять. Сеть, пошлости сеть…»
– Вот-вот, это ее стихотворение цитируют все, потому что остальные – неудобоваримая чушь. Однако у вас отличная память, – похвалил Гаврилов. – Вот и Туманского мигом вспомнили, а могли ведь сослаться на преждевременный склероз, в ваши-то годы.
В ее годы? А какие ее годы?
Вот же сволочь, а?! Еще и язвит! Сво-о-ло-оччччь!
– Она – та самая Инна? – охрипнув от злости, выговорила Лидия. – Ни за что бы не узнала ее теперь. Была этакая менада с кровавыми губами и глазами, подведенными синим. Ей все пытались подражать, даже в высшем обществе. Отчетливо помню, как моя приятельница Зинуля Рейнбот, бывшая Морозова, тоже мазала себе веки синей гадостью и у нее ужасно опухали глаза. Да, Инна выглядела шикарно! А теперь стала ну совершенно как глупая гусыня-буржуазка: раздалась, раздобрела… Вам очень в пару! – не сдержалась она от ехидства.
Однако ее жалкая парфянская стрела не достигла цели – Гаврилов благодушно ухмыльнулся:
– Инна раздобрела, что верно, то верно, однако отнюдь не подобрела. И не поглупела. Она ведь очень ловко обвела вас вокруг пальца, согласитесь, Лидия Николаевна!
– А зачем вам понадобилось меня вокруг пальца обводить? – угрюмо спросила Лидия, в душе соглашаясь: ловко все было проделано, очень ловко!
– Затем, что нам ваша помощь нужна.
– Да что вы, какая от меня может быть помощь, от гадалки, которая едва сводит концы с концами? – Лидия пренебрежительным жестом обвела убогую обстановку своего салона.
– Вот именно
– Что, какой-нибудь французский l’homme d’affaires, деловой человек, в сотрудничестве с которым заинтересовано ваше торгпредство?
В ответ на очередную неуклюжую попытку ехидства Гаврилов странно ощерился, и Лидия вдруг вспомнила вечные разговоры, которые велись в эмигрантской среде: о том, что все приезжие советизаны – красные шпионы, которые знай норовят осуществить заветную мечту своего бывшего лидера, этого людоеда Ленина, – мировую революцию.
Вообразив себе Францию, охваченную тем же пожаром, в котором когда-то сгорела Россия, Лидия ощутила приступ такой тошноты, что едва сдержалась, дабы не извергнуть три жюльена, сыр и яблочный пай на отглаженные серые брюки мсье Гаврилова.
И тут же пожалела, что сдержалась…
– Нет, он совершенно не какой-то l’homme d’affaires, отнюдь! – возразил тем временем Гаврилов. – Сей господин принадлежит к числу наших с вами общих знакомых, Лидия Николаевна.
– Наших с вами общих знакомых? Да боже мой, кто же это? Только не говорите, что он тоже из Энска. Мир, конечно, тесен, но чтобы до такой степени…
– Именно до такой, – кивнул Гаврилов. – Мир тесен до безобразия, Лидия Николаевна. И полон самых невероятных совпадений. Вот вам одно из них: вообразите, в свое время я уже обращался к вам с просьбой о помощи относительно данного господина. И бесконечно счастлив, что вы на нее откликнулись и совершенно блистательно выступили в роли свахи. К несчастью, обстоятельства оказались сильнее меня, и я не смог воспользоваться плодами вашей деятельности, однако я давно усвоил, что судьба играет человеком, она изменчива всегда. Вот и сейчас она снова переменилась и взирает на меня благосклонно. Ну, догадались, о ком идет речь? Это нетрудно сделать, верно, Лидия Николаевна?
– Да нет, не может быть… – пробормотала Лидия. – Вам нужен мой зять? Дмитрий?
– Совершенно верно, – кивнул Гаврилов.
– Но зачем, ради бога, зачем? Он ведь утратил все права в России, да и от состояния Игнатия Аверьянова давно ничего не осталось: Сашенька еще в шестнадцатом году перечислила все деньги в фонд помощи действующей армии, а миллион Шурки, конечно, национализирован и, во всяком случае, достался вашей ба… – Она чуть не ляпнула: «вашей банде», но вовремя прикусила язычок и кое-как, не вполне, впрочем, ловко, вывернулась из положения: – Вашей большевистской организации.
– Теперь дело не в деньгах, а в самом Дмитрии Аксакове. – Гаврилов не заметил обмолвки или великодушно принял такой вид. – Он мне нужен. Он мне необходим! Однако наше общение с Дмитрием Дмитриевичем в приснопамятные времена проходило не вполне гладко. Он относится и ко мне, и к Инне неприязненно, что меня очень огорчает. Кроме того, Дмитрий Дмитриевич с течением лет сделался особенно озлоблен и недоверчив, я знаю это через верных людей. К новым знакомствам относится подозрительно. Вы должны убедить его вполне довериться одному человеку, а уж через того человека я сумею навести с ним связь.