Зима в раю
Шрифт:
Лелька чуть покосилась в сторону. Ее кавалеров поблизости уже не было. Эх, ну и мущ-щина нынче пошел! Того и гляди, придется домой в одиночестве возвращаться, проводить будет некому. Вот разве что в каталажку упекут…
– Забавно, – проговорил Верин и чуть растянул губы в улыбке, чтобы показать, что ему и впрямь забавно. – Помню мое босоногое, нищее детство в сормовских переулочках. В ту пору такие песенки там можно было на каждом углу услышать. Сам их певал, каюсь. Дурак был, молодой, безмозглый. Но сейчас же другое время! Как говорится, другое время, другие песни. Верно? – И он пропел не без приятности:
Даннемедленно подхватил жиденьким баском какой-то лизоблюд, по брюшку и костюму видно, что допущенный к закрытому партийному распределителю, и уже начал руками махать, чтобы дирижировать хором, который, предполагалось, должен был немедленно образоваться из таких же лизоблюдов. Но нет, хор почему-то не образовывался, более того – толпа все упорней расползалась по фойе.
– Я этих ваших песен не знаю, – пожала плечами Лелька, играя глазами и то и дело обращая их к синим глазам товарища Верина. Зампред смотрел на нее жадно, горячо, и Лелька купалась в его взгляде, словно весенний воробышек в первой дождевой луже – барахтаясь, встряхивая головой, чистя перышки и охорашиваясь. – Я свои собственные пою. И ежели кому они по нраву или, к примеру, детство босоногое охота вспомнить… – Тут она словно бы прилипла глазами к глазам товарища Верина и медленно проговорила: – Те могут прийти меня навестить на улице товарища Загорского, бывшей Малой Печерской. Возле Варвариной часовни дом, так я там с бабкой квартирую в полуподвальчике. А ежели иным в наши убогие хоромы заглянуть не по чину, то они в машинах меня возле заготконторы, где я по клавишам пишмашинки колочу, поджидают и везут либо к себе на квартиры, либо прямо в авто я их обихаживаю.
– Боже мой! – взвизгнула какая-то дама в длинном синем платье и чернобурке, вся такая, с пергидролевым перманентом, сразу видать, супруга ответработника. – Да как вы можете такие вещи говорить, девушка?
– Девушка… – нагло ощерилась на нее Лелька. – Скажешь тоже! Нашла девушку, тоже мне. Я уж и не помню, когда целкой была. Может, я такой и родилась!
– В милицию ее! – простонала дама. – Надо вызвать милицию!
– Выйдите отсюда, – негромко сказал Верин, подходя к Лельке ближе и сильно сжимая ее руку. – Вы черт знает что несете. Она пьяная, товарищи! – воскликнул он громко. – Она пришла сюда пьяная! А здесь, видимо, пивка добавила, вот ее и развезло. Уходите отсюда, девушка. Идите проспитесь да хорошенько подумайте над вашим поведением. Не позорьте себя перед людьми!
– Виктор Павлович! – Возле плеча Верина образовалась какая-то круглая, донельзя приличная и неразличимо-гладкая рожа. – Позвольте, я и правда милицию вызову. Или сотрудников НКВД прикажете? Нельзя ее отпускать. Кто знает, что у нее на уме! Еще проверить надо, по чьему наущению она пытается своими бесстыжими, непристойными частушками сорвать вечер трудового населения нашего прекрасного города, посвященный…
– Стоп! – властно махнул рукой Верин. – Избавьте меня от чтения вслух газетных
Липскому было до того ясно, что он аж слов не находил.
– Послушайте, гражданка… – начал Верин. – Как вас зовут?
– Полякова, – ответила Лелька, глядя снизу вверх, и быстро облизнула губы кончиком языка. – Меня зовут Елизавета Полякова.
– Лиза, значит, – кивнул Верин. – Ну что ж, Лиза, вам сейчас лучше пойти домой и…
– Какая я тебе Лиза? – перебила она обиженным голосом. – Поди-ка, назови меня так еще раз, я тебе всю рожу ногтями порву! Меня все Лелькой зовут. Понял?
Верин только что глаза не вытаращил. Очередные ахи-охи ворохом полетели из потрясенной толпы.
– Уходите, Ли… Леля, – быстро проговорил Верин. – Уходите. И чтоб я вас больше в таком состоянии не видел, понятно? Завтра сам проверю, как вы себя ведете.
– Не кисни, ширмач подержанный! – буркнула Лелька и под общий громкий возмущенный «ах!» процокала каблучками вниз по мраморной лестнице, бросив косой взгляд на Верина, стоящего наверху, на площадке, – вид у него был ошарашенный, словно получил бутылкой по кумполу.
А вот интересно, какой бы у него сделался вид, кабы Лелька сказала ему то, что хотела сказать: «В петле бы тебе ногами подергать!» То-то удивился бы! Небось ушам бы не поверил.
Перелив вальса долетел сверху, из распахнувшейся двери колонного зала, обвил Лельку, словно длинный шелковый шарф. И настроение у нее вмиг изменилось.
«На сопках Маньчжурии»! Ее любимый вальс! Любимый вальс отца! Лелька помнит, как при звуках этой мелодии его глаза словно бы уплывали куда-то и он напевал негромко и грустно, ну так грустно, что Лелька не могла сдержать слез:
Тихо вокруг,Сопки покрыты мглой,Вот из-за туч сверкнула луна,Могилы хранят покой.Теперь слов никто и не знает. Музыка играет, а песню не поют. Война с Японией, кто о ней помнит, кому она нужна, наследие проклятого прошлого…
Мама терпеть не могла этот вальс. Отец при ней и не пел никогда, но Лелька помнит, как он иногда шептал, взяв дочку на колени, прижав к себе и уткнувшись губами в ее волосы:
Тихо вокруг,Ветер туман унес,На сопках Маньчжурии воины спятИ русских не слышат слез.Ах, как не хочется уходить! Как хочется потанцевать под любимый вальс отца! Вот сейчас вернуться, бросить шубку коротконогой гардеробщице, взбежать на площадку, войти в зал, положить кому-нибудь руку на плечо и полететь, закружиться…
Хотя нет, после того скандала, который она устроила, ее вряд ли кто осмелится пригласить. Вот разве что Верин… Нет, и он, конечно, не решится. Во всяком случае, сейчас.
Спустившись к гардеробу, Лелька обернулась к зеркалу – и увидела отражение Верина, так и стоявшего на площадке. Он следил прищуренными глазами за Лелькой, но каково выражение его взгляда, понять было невозможно.