Злой
Шрифт:
Колянко словно пришёл в себя.
— Я же вам сказал, пан, что он до сих пор без сознания. Я был у него полчаса назад. Разговаривал с его палатным врачом.
— Ничего, — буркнул Дзярский. — Как хотите, а я возвращаюсь. — Он повернул назад, в больницу.
— Я с вами, — догнал его Колянко.
Миновав Новогрудскую, они быстро дошли до больницы. Колянко уверенно вёл Дзярского по коридорам главного корпуса. У двери отдельной палаты, где лежал Гальский, они встретили невысокого плотного доктора в белом халате, с усталым лицом и ещё более утомлёнными глазами.
— Прекрасно, что
— Что там смотреть? — пожал плечами доктор. — Тяжёлый случай. Гальский всё время без сознания, хотя есть надежда, что он выкарабкается.
— И всё-таки можно войти? — спросил Дзярский. Вопрос прозвучал вежливо, но официально.
— Конечно, — не слишком охотно согласился доктор. — Если вы по служебным делам, пан поручик…
Доктор осторожно открыл дверь узкой длинной комнаты, выкрашенной в сине-голубой цвет. В глубине стояла кровать с температурным листком над изголовьем. Рядом с ней — белая тумбочка и два стула. В комнате царил полумрак.
Дзярский, Колянко и доктор приблизились к кровати. С каждым шагом их лица всё больше вытягивались от удивления. Витольд Гальский широко раскрытыми глазами осознанно смотрел из-под бинтов. Быстро и бережно взяв руку больного, врач нащупал пульс, затем нажал кнопку звонка на стене и обернулся к Дзярскому и Колянко:
— Пойду приготовлю всё для инъекции, — и поспешно вышел из комнаты.
Бескровные губы Гальского через силу шевельнулись, в его глазах светилась какая-то мольба. Дзярский и Колянко склонились над кроватью и услышали шёпот:
— Помню, припоминаю, это же редактор…
По спине Колянко пробежала дрожь, когда он сообразил, что Гальский обращается к нему.
— Вначале меня избили… но как… а затем… — что-то похожее на улыбку отразилось на лице Гальского, — потом я увидел эти глаза… светлые, горящие… Он меня сюда привёз…
Бледные веки опустились на усталые глаза, отгораживая раненого от всего мира, белое лицо казалось слившимся с бинтами.
— Уффф! — хрипло выдохнул Колянко. — Только бы не навредить ему.
Быстро и беззвучно распахнулась дверь, и в палату въехал столик под стеклом на колёсиках. На нём стояли коробочки со шприцами и медицинские приборы. Вслед за невысоким доктором вошли две сестры.
— Прошу простить, панове, — резко и нервно сказал доктор, — но вам придётся выйти из комнаты. Ничего не поделаешь, пан поручик, — продолжал он, словно предупреждая сопротивление со стороны Дзярского, — но сейчас здесь распоряжаюсь я.
Дзярский взглянул на него с симпатией и молча вышел вместе с Колянко.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
1
Юлиуш Калодонт ждал. Если чью-то жизнь можно назвать ожиданием, то с некоторых пор он жил именно такой жизнью.
Тридцать раз, поднимаясь с постели и влезая в тапочки, Юлиуш Калодонт спрашивал себя, носит ли объект его тоски тапочки и какие именно — с задниками или без них? Разбивая за завтраком яйцо всмятку, он задавался вопросом, любит ли тот человек яйца
Хозяйка Юлиуша Калодонта, старушка по имени Гелена, по фамилии Липинская, пришла за это время к выводу, что с её жильцом не всё ладно. Когда Юлиуш Калодонт в очередной раз возвращался домой в полночь и еше долго ходил по комнате, выкрикивая какие-то слова, старушка тревожно натягивала одеяло на уши, шепча дрожащим голосом:
— Что случилось с паном Калодонтом, Пресвятая дева? Будто подменили его! Не иначе как станет актёром!
Эта перспектива была для неё действительно катастрофичной, судя по печальному опыту, приобретённому полвека назад; остались воспоминания о нескольких молодых варшавских актёрах, у которых она убирала и готовила: они не заплатили ей ни гроша, не говоря уже о прочих неприятностях.
Между тем ночные путешествия Юлиуша Калодонта означали, что он готовится к чрезвычайно серьёзному разговору, который непременно должен был состояться.
Несколько раз старика навещала Марта Маевская, с которой его связывала искренняя дружба. Марта частенько по-соседски останавливалась у киоска, и они охотно беседовали на различные темы — от погоды до чувств. Марта была очень сдержанна, однако Калодонт из её слов заключил, что тот светловолосый врач скорой помощи, с которым они познакомились в комиссариате, — несомненно, человек, заслуживающий доверия. Все попытки Калодонта завести разговор о тех удивительных, светлых, пронзительных глазах, о которых Марта так взволнованно говорила в комиссариате, наталкивались на глухую сдержанность и молчание; в конце концов Калодонт решил, что Марта о них забыла или, по крайней мере, хочет окончательно забыть.
……………………………………………………
…Однако всё произошло совсем иначе, чем предусматривалось в восьми тысячах четырёхстах вариантах, обдуманных Юлиушем Калодонтом.
Вечер был холодный, но приятный, и Калодонт, разочарованно вздохнув, как вздыхал уже тридцать раз за последние тридцать вечеров, задвинул окно витрины специальной ставней, сложил и запер товар, поправил одежду и фуражку на голове; пригладив усы, взял палку и вышел из киоска через боковую дверь.
Он запер её и уже собирался повернуть ключ в замке, как вдруг застыл от неожиданности. Опершись плечом о стенку, напротив него в непринуждённой позе стоял некто — невысокого роста, худощавый, с сигаретой во рту. Калодонт дважды кашлянул, не в силах заговорить. Удивление, страх и радость смешались в его душе, лишив дара речи.
— Добрый вечер, пан Калодонт, — поздоровался незнакомец тихим, но отчётливым голосом, в котором слышались усмешка. — Очень рад вас видеть.
— Я-а-а-а тттоже, — пробормотал наконец Калодонт. — Только, — продолжал он с внезапной отчаянной решимостью, — я же вас, пан, совсем не вижу. Не знаю, какой вы, старый или молодой, безобразный или привлекательный… Не знаю ничего, понимаете? А я бы так хотел…
— Понимаю, дорогой пан Калодонт, — последовал ответ, — понимаю прекрасно. С вашего позволения, мы пройдёмся немного вдвоём. Я провожу вас домой, хорошо? А теперь, пожалуйста, заприте дверь и возьмите с собой ключ.