Зона
Шрифт:
Потом выступил майор из Сыктывкара. Речь шла о побегах и лагерной дисциплине. Майор говорил тихо, его не слушали…
Затем на сцену вышел лейтенант Родичев. Свое выступление он начал так:
– В народе родился документ…
За этим последовало что-то вроде социалистических обязательств. Я запомнил фразу: "…Сократить число лагерных убийств на двадцать шесть процентов… "
Прошло около часа. Заключенные тихо беседовали, курили. Задние ряды уже играли в карты. Вдоль стен бесшумно
Затем Хуриев объявил:
– Концерт!
Сначала незнакомый зек прочитал две басни Крылова. Изображая стрекозу, он разворачивал бумажный веер. Переключаясь на муравья, размахивал воображаемой лопатой.
Потом завбаней Тарасюк жонглировал электрическими лампочками. Их становилось все больше. В конце Тарасюк подбросил их одновременно. Затем оттянул на животе резинку, и лампочки попадали в сатиновые шаровары.
Затем лейтенант Родичев прочитал стихотворение Маяковского. Он расставил ноги и пытался говорить басом.
Его сменил рецидивист Шушаня, который без аккомпанемента исполнил «Цыганочку». Когда ему хлопали, он воскликнул:
– Жаль, сапоги лакшовые, не тот эффект!..
Потом объявили нарядчика Логинова «в сопровождении гитары».
Он вышел, поклонился, тронул струны и запел:
Цыганка с картами, глаза упрямые,
Монисто древнее и нитка бус.
Хотел судьбу пытать бубновой дамою,
Да снова выпал мне пиковый туз.
Зачем же ты, судьба моя несчастная,
Опять ведешь меня дорогой слез?
Колючка ржавая, решетка частая,
Вагон столыпинский и шум колес…
Логинову долго хлопали и просили спеть на «бис». Однако замполит был против. Он вышел и сказал:
– Как говорится, хорошего понемножку…
Затем поправил ремень, дождался тишины и выкрикнул:
– Революционная пьеса «Кремлевские звезды». Роли исполняют заключенные Усть-Вымского лагпункта. Владимир Ильич Ленин – заключенный Гурин. Феликс Эдмундович Дзержинский – заключенный Цуриков. Красноармеец Тимофей – заключенный Чмыхалов. Купеческая дочь Полина – работница АХЧ Лебедева Тамара Евгеньевна… Итак, Москва, тысяча девятьсот восемнадцатый год…
Хуриев, пятясь, удалился. На просцениум вынесли стул и голубую фанерную тумбу. Затем на сцену поднялся Цуриков в диагоналевой гимнастерке. Он почесал ногу, сел и глубоко задумался. Потом вспомнил, что болен, и начал усиленно кашлять. Он кашлял так, что гимнастерка вылезла из-под ремня.
А Ленин все не появлялся. Из-за кулис с опозданием вынесли телефонный аппарат без провода. Цуриков перестал кашлять, снял трубку и задумался еще глубже.
Из зала ободряюще крикнули:
– Давай, Мотыль, не тяни резину.
Тут появился Ленин с огромным желтым чемоданом в руке.
– Здравствуйте, Феликс Эдмундович.
– Здрасьте, –
Гурин опустил чемодан и, хитро прищурившись, спросил:
– Знаете, Феликс Эдмундович, что это такое?
– Чемодан, Владимир Ильич.
– А для чего он, вы знаете?
– Понятия не имею.
Цуриков даже слегка отвернулся, демонстрируя полное равнодушие.
Из зала крикнули еще раз:
– Встань, Мотылина! Как ты с паханом базаришь?
– Ша! – ответил Цуриков. – Разберемся… Много вас тут шибко грамотных.
Он неохотно приподнялся.
Гурин дождался тишины и продолжал:
– Чемоданчик для вас, Феликс Эдмундович. Чтобы вы, батенька, срочно поехали отдыхать.
– Не могу, Владимир Ильич, контрреволюция повсюду. Меньшевики, эсеры, – Цуриков сердито оглядел притихший зал, – буржуазные… как их?
– Лазутчики? – переспросил Гурин.
– Во-во…
– Ваше здоровье, Феликс Эдмундович, принадлежит революции. Мы с товарищами посовещались и решили – вы должны отдохнуть. Говорю вам это как предсовнаркома…
Цуриков молчал.
– Вы меня поняли, Феликс Эдмундович?
– Понял, – ответил Цуриков, глупо ухмыляясь.
Он явно забыл текст.
Хуриев подошел к сцене и громко зашептал:
– Делайте что хотите…
– А чего мне хотеть? – таким же громким шепотом выговорил Цуриков. – Если память дырявая стала…
– Делайте что хотите, – громче повторил замполит, – а службу я не брошу.
– Ясно, – сказал Цуриков, – не брошу…
Ленин перебил его:
– Главное достояние революции – люди. Беречь их дело архиважное… Так что собирайтесь, и в Крым, батенька, в Крым!
– Рано, Владимир Ильич, рано… Вот покончим с меньшевиками, обезглавим буржуазную кобру…
– Не кобру, а гидру, – подсказал Хуриев.
– Один черт, – махнул рукой Дзержинский.
Дальше все шло более или менее гладко. Ленин уговаривал, Дзержинский не соглашался. Несколько раз Цуриков сильно повысил голос.
Затем на сцену вышел Тимофей. Кожаный пиджак лейтенанта Рогачева напоминал чекистскую тужурку. Полина звала Тимофея бежать на край света.
– К Врангелю, что ли? – спрашивал жених и хватался за несуществующий маузер.
Из зала кричали:
– Шнырь, заходи с червей! Тащи ее в койку! Докажи, что у тебя в штанах еще кудахчет!..
Лебедева гневно топала ногой, одергивала бархатное платье. И вновь подступала к Тимофею:
– Загубил ты мои лучшие годы! Бросил ты меня одну, как во поле рябину!..
Но публика сочувствовала Тимофею. Из зала доносилось:
– Ишь как шерудит, профура! Видит, что ее свеча догорает…
Другие возражали:
– Не пугайте артистку, козлы! Дайте сеансу набраться!