Зона
Шрифт:
– На гауптвахте, что ли?
– Ну.
– Где пол цементный?
– Что значит – пол?! Имеется топчан. И печка. И температура по уставу должна быть выше шестнадцати градусов…
– Слушай, – говорю, – не по делу ты выступаешь.
Гауптвахта – впереди. И топчан, и шестнадцать градусов,
и военный дознаватель Комлев… А сейчас пойдем к торфушкам.
– Приключений искать? – твердит Фидель с досадой.
– Ах, вот как ты заговорил! Вот что делается с человеком, которому пушку
Тут Фидель как закричит:
– Чего ты возникаешь? Ну чего ты возникаешь? Да пойдем куда угодно! Куда хочешь, туда и пойдем…
Мы направились в кильдим. Поднялись на крыльцо, отряхнули снег и вошли. Пахло рыбой и керосином. В углу темнели бочки. На полках лежали сигареты, мыло, консервы. Золотился куб халвы с оплывшими гранями. Возле рас каленного отражателя дремала кошка. Ниже возился петух.
Неутомимо и бешено клевал он мраморной расцветки пряник.
Тонечка протянула нам две бутылки вина. Фидель опустил их в карманы галифе. Потом мы взяли немного халвы и две банки свиных консервов.
Фидель сказал:
– Купи селедки.
Тонечка говорит:
– Селедка малость того… С запахом.
Фидель спрашивает:
– С плохим, что ли, запахом?
– Да с неважным, – говорит Тонечка…
Мы вышли из кильдима. Поднялись в гору. И вот оказились перед бараком с тусклой лампочкой над дверью.
Подошли к окну, стучим. Тотчас же высунулось плоское лицо. Женщина с распущенными волосами трижды кивнула, указывая на дверь.
В прихожей стояло ведро, накрытое куском фанеры. В углу на стене темнели брезентовые плащи. Под ними лежали черпаки, веревки и крючья…
В бараке – тепло. Чугунная печка наполнена розовым жаром. Из угла в угол косо протянута труба.
Нары завалены пальто и телогрейками. Прогнившие балки оклеены цветными фотографиями из журналов. На тумбочках громоздится немытая посуда.
Мы скинули полушубки. Присели к дощатому столу. Рядом кто-то спал, накрывшись одеялом. У окна сидела женщина в гимнастерке и читала книгу. Она даже не поздоровалась.
– Шестнадцатая республика, – загадочно высказалась о ней первая девица.
Затем позвала кого-то из глубины барака:
– Надька! Женихи соскучивши…
И добавила:
– Будьте как дома, если уж пришли…
Ее малиновые шаровары были заправлены в грубые кирзовые прохаря. На запястье синела пороховая татуировка: «Весь мир – бардак!»
Возникла подруга с бледным и злым лицом. Она была в малиновой лыжной куртке, тесной суконной юбке и домашних шлепанцах.
Мы вынули бутылки и консервы. Девицы принесли эмалированные кружки и хлеб. При этом они беспрерывно смеялись.
На окне чернел транзисторный магнитофон, выделяясь среди прочего хлама.
Девица
– Амосова Надежда.
– Как работаете, – поинтересовался Фидель, – надеюсь, с огоньком?
– Пускай медведь работает, – ответила Надежда.
Зина высказалась еще более решительно:
– Тяжелее хрена в руки не беру…
Фидель уважительно приподнял брови.
Наступила пауза. Потом Зина спросила:
– Мальчики из ВОХРЫ?
– Нет, – сказал Фидель, – мы артисты. Вернее, лауреаты. А вот мой саксофон.
И он помахал автоматом над головой.
– Мальчики, – спросила Зина, – вы немного чокнутые?
– Ага, – говорю, – мы психи. Кукареку!
Фидель разлил вино, звякая стеклом о борта эмалированных кружек.
– Будем здоровы! – сказал он.
– Будем здоровы! – говорю.
– Будете, будете, – сказала Зина, – мы проверяемся. Так что, не бойтесь…
Кто-то ходил у нас за спиной по бараку. Кто-то просил, чтобы выключили магнитофон. Кто-то гремел черпаками в сенях. Кто-то пил воду…
Затем явились леспромхозовские парни. Увидели наши полушубки. Долго бродили под окнами, что-то замышляя…
Но мне было все равно. Потому что я неожиданно вспомнил минувшую зиму. Здесь тогда проходили очередные сборы надзорсостава. Мы были размещены в сорокаместной палатке. Койки стояли в два яруса. Внизу было жарко от печки, а наверху гуляли сквозняки.
Каждое утро мы беспорядочной толпой шли в столовую головного лагпункта. Потом тренировались в спортивном зале или листали методички.
Поужинав около семи часов, мы разбредались, кто на танцы, кто в знакомые дома. Большинство шло в местный клуб…
Грохочет оркестр. Разгоряченные девушки ищут в толпе офицеров. Рядовые в душных мундирах топчутся у стены. Они распространяют запах лосьона и конюшни. Их прохаря сияют, как фальшивые драгоценности.
Но вот смолкает радиола. Солдаты едут в кузове батальонного грузовика. Теперь они с необычайной развязностью говорят про женщин. Я слышу голос в темноте:
– А помнишь рыжую на шпильках? Я бы на ту рыжую лег…
– Ты бы лег и на кучу дерьма, – раздается в ответ.
Завтра – обычный день…
Однажды вечером я шел пешком из клуба. Музыка доносилась все слабее. Фонари не горели. Дорога была твердой от первых морозов.
Помедлив, я неожиданно свернул к дощатому зданию библиотеки. Крутыми деревянными ступенями поднялся на второй этаж. Затем отворил дверь и стал на пороге.
В зале было пусто и тихо. Вдоль стен мерцали шкафы.
Я подошел к деревянному барьеру. Навстречу мне поднялась тридцатилетняя женщина, в очках, с узким лицом и бледными губами.