Зона
Шрифт:
В лагерь Калифа попала через распределитель. Ее соседкой оказалась невысокая чернявая хрупкая девушка старше Калифы на два года. Звали ее странным именем Везувия. Перед самой войной Везувия окончила педагогический институт, филологический факультет, родом с Кубани, русская, хотя в родне были татары. Родители, младшие братья и сестры погибли. Бомба угодила прямо в дом, оставив после себя одну глубокую воронку. Везувия была на курсах медсестер, осталась живой. Как узнала Калифа, у Везувии были награды — орден и две медали.
— Почти полтора года на фронте и ни царапины! — сокрушалась новая
Работа с восхода до заката изматывала людей. Калифа худела и вместе с потерей веса все лихорадочно думала, как попасть на прием к начальнику лагеря. Мало попасть, надо доказать, что она может быть им полезна. Но как это сделать? Калифа стала перебирать в памяти все случаи, о которых рассказывал отец. Темной глухой ночью, когда в бараке после тяжелой работы все спали, Калифа подобралась к Везувии, стала душить полотенцем, крепко прижимая хрупкое бьющееся тельце девушки своим широким и мускулистым до тех пор, пока та не обмякла, не затихла.
Утром труп обнаружили. Поднялся шум. Пришло начальство. Стали допрашивать. Так Калифа познакомилась с начальником лагеря. Здесь она выложила все: что внучка бая, что ненавидит советскую власть, что готова работать против нее. Калифу перевели в другой лагерь, ближе к фронту. Из лагеря она бежала. Через неделю голодная, истощенная, с клеймом на руке лежала Калифа в прифронтовом госпитале. Уход, питание, молодость делали свое дело. Щеки снова стали тугими и розовыми, черные пряди непокорных волос, правда, еще торчали пучками в разные стороны, но уже было заметно, что скоро их можно будет причесывать.
Так вместо Калифы появилась Везувия Сергеевна, с наградами, документами, живой легендой. Директорша усмехнулась, зло смотря на своего двойника в настенном лагерном зеркале.
КРИЗ
В конце марта Варвара Александровна заболела. Гипертонический криз затянулся. Варвару положили в больницу. Приходили учителя, приносили фрукты, соки, цветы. Варвара волновалась. Дома дети одни, в школе заканчивается самая большая третья четверть. Как-то там ее воспитанники? Все ли сдали зачеты? Она понимала, что надо лечиться, но никак не могла взять себя в руки. Давление держалось. Назначили курс лечения самыми сильными препаратами.
Однажды из зоны коллеги принесли Варваре записку. Записку написал самый отчаянный лодырь, противник любой общественной работы. И вдруг этот самый ученик прислал записку следующего содержания: «Варвара Александровна, ваше письмо класс получил и сразу пишем ответ: вы за нас не беспокойтесь, все зачеты будут сданы». К записке был приложен список должников с пометками: «Детуров — физика, Морковкин — дал слово. Королев — скоро сдаст свои два «хвоста». Два фанатика, что сидят в углу, пока не сдают, но мы их наверняка заставим взяться за ум». И подпись: староста класса Печуркин.
— Ну, слава богу, сдвинулось!
— Что, давление упало? — спросила соседка по палате, жена начальника пожарной охраны.
— Нет, ученик. Знаете, у меня в классе есть такой. Сидит за убийство, срок — двенадцать лет. Парень огромного роста, хорошо
— Вот фрукт! — возмутилась соседка.
— Да уж! К тому же — флегматик, значит «натура, обладающая твердой волей, упорством, настойчивостью, способностью к длительному сопротивлению», — процитировала Варвара майора Петрова. — Вот я и взялась с ним возиться. Целый год все капаю. Похоже, сдвинулось. Вот счастье!
— Счастье? — удивилась соседка. — Вы так говорите о них, о своих зеках, будто их любите. Будто они этого стоят. Напреступничали и пусть сидят, гниют там. Чего с ними возиться!
— Странно вы рассуждаете, а вроде бы и правильно, — продолжала Варвара. — Да... Советское общество ведет с преступностью решительную борьбу. Одна из форм ее — уголовное наказание. И в то же время надо заботиться о судьбе наказанного, чтобы стал он полезным человеком, чтобы бывший преступник вернулся в общество способным работать и жить в коллективе, создавать семью, детей растить. Известно ведь, какова семья — таковы и дети! «Ребенок учится всему, что видит у себя в дому». Значит, от того, как мы будем работать с ними, зависит и будущее их детей.
— И верно, — вздохнула соседка, — а я как-то и не думала над этим.
— Перевоспитывать труднее, чем воспитывать, порой даже невозможно. Ведь приходится ломать, переделывать привычки и в целом все поведение человека. А насчет любви, — вздохнула Варвара, — я вам скажу вот что. Откроешь в спецчасти дело, волосы дыбом встают, а работать с таким надо. Потом и человек меняется. Он уже не тот, который свершал преступление. К тому же в каждом, даже страшном человеке, есть светлое пятнышко. Надо только разглядеть это пятнышко. А как увидишь, начнешь его растирать, меняется человек. У меня в прошлом выпуске одних передовиков производства в одиннадцатом классе было десять человек. Пять — со званием «Лучший по профессии». Петров получил первую степень исправления. Это значит почти вылеченный. А вначале были — возьми и брось, стадо лодырей и разгильдяев.
— Скажите, Варя, — спросила другая соседка по палате, — а есть такие, которые не поддаются исправлению?
— К сожалению, есть, — вздохнула Варвара Александровна. Перед ней возникли крупные, похожие на переспелую вишню глаза Громова. — Лишить жизни иного подонка не жаль!
— Какая трудная у вас работа! Потому и давление не спадает.
— Давление? — не хотела Варвара рассказывать этим больным женщинам, что с давлением ей помогла администрация школы. Это никому не понять да и не нужно понимать.