Зона
Шрифт:
В памяти всплывали, еще ярче чем ранее, далекие картины военного времени. Раненых поспешно грузили на машины. Несколько снарядов попало в здание школы, где размещался прифронтовой госпиталь. Медперсонал, захватив документы и медикаменты, спешил покинуть место. Здесь пройдет линия фронта.
Калифа спряталась за шкафом в школьном кабинете. Перебирая в памяти все молитвы, которым учила тетка Шарихад,Калифа ждала. Обстрел кончился. Наступила тишина. Калифа сбросила ненавистную гимнастерку, солдатскую юбку, надела платье и платок девчонки-санитарки. Все! Вот и кончилась карьера военной медсестры.
— Идти или нет? Что делать? Все равно надо уходить, — подумала Калифа.
В вестибюле, у входных дверей, лежал хирург госпиталя. Врач пытался зажать вену на развороченной осколком руке, но силы покидали его.
— Калифа, — простонал раненый, — помоги. Калифа! Скорее, Калифа! Перетяни вену, оставь человеку самое дорогое — жизнь. Но Калифа стояла и смотрела, как вытекала кровь из раны медленными слабеющими толчками, как вспыхнули на секунду удивленно и гневно глаза умирающего хирурга. Везувия вздрогнула, вспомнив эти остановившиеся на ней глаза военного врача.
— Прочь! Скорее прочь! — чувство смущения охватило Калифу, потом чувство страха. Но новое чувство обрадовало: Никто не видел! Свидетелей нет!
ВСЕ ТОТ ЖЕ ГУСЕВ
Осужденные десятого отряда работали в швейном производстве. В основном шили мешки и рукавицы. Электрические машинки строчили с бешеной скоростью, из-под металлических лапок с такой же скоростью вылетали готовые изделия. Некоторые за смену выдавали по две—три нормы. Часто возникали стихийные соревнования двух мотористов на скорость пошива. Создавалась судейская комиссия и начинался аврал.
Вот в такой момент и вошла в цех Варвара Александровна. Стрекотали машинки. Возбужденные болельщики обменивались громкими репликами, состоящими из таких слов, что выброси их из предложений и предложений-то нет! Никто Варвару не заметил, кроме Зазулина. Он стоял на «стреме». Зазулин широко заулыбался, кивнув в сторону соревнующихся, как бы приглашая принять участие. Зазулин был глухонемым, но хорошо свистел.
Два щуплых паренька сидели на табуретках. В одном Варвара узнала Гусева. Тела соревнующихся, словно лишенные позвоночника, извивались и производили неимоверные движения. Разгоряченные лица отражали всю гамму движения тела. Оба сочно поливали матом.
Удивленная Варвара застыла в позе человека, которому сказали «замри». В цех стремительно вошли начальник отряда Петров и замполит Вахин. Они появились так неожиданно, что Зазулин и свистнуть не успел.
— Варвара Александровна, пришли посмотреть, как ваши подопечные трудятся? — заулыбался Юрий Петрович. — А нам донесли, что здесь ЧП.
— Что за сборище? — крикнул майор Петров, стараясь перекричать шум работающих машинок. — Живо по местам!
Машинки смолкли. В цехе стало тихо, и сразу Варвара почувствовала, как здесь душно. Маленькое помещение показалось совсем крохотным, а машинки, с сидящими за ними парнишками с гладкими выбритыми головами в черных куртках и брюках, старыми, допотопными.
— Ну вы и ругаетесь! — покачала
— А русский без мата, что борщ без томата, — неторопливо произнес бригадир Светлов, вытирая ветошью масляные руки.
Бригадира Варвара Александровна хорошо знала. В прошлом — выпускник школы, сейчас руководитель общеобразовательной секции. Каждый день Светлов приходил в школу для доклада, что учащиеся отряда в полном составе на занятия доставлены. У Светлова всегда полный порядок. Варваре казалось, что не будь Светлов руководителем секции, все равно приходил бы каждый день в школу. Долго учился, привык. Школа стала потребностью.
В зоне Светлов девятый год, срок двенадцать, статья «глухая», как здесь говорят, «от звонка до звонка», не перспективная. Свое преступление оценивает так: «Убийство совершил по дурости, по молодости да по пьянке. Не помнил, что и делал. Виноват, надо сидеть». Но он не из тех, кто просто отбывает срок. Имея пять классов образования, проучился в школе еще шесть лет. Окончил на четверки и пятерки. Мог бы быть медалистом, но в этой системе такого не бывает. Получив среднее образование, стал осваивать профессии в ПТУ — жестянщика, тракториста, наладчика швейных машинок. Когда однажды Варвара его спросила:
— Зачем вам, Светлов, столько профессий?
Он ответил:
— Моя бабушка, помню, говорила — «дай бог все знать, да не все делать!» И добавил: — Не думал я сюда попасть, а попал. Вся молодость здесь прошла. Как там сложится жизнь? — он кивнул в сторону запретной зоны, на высокий с вышками и часовыми забор, — сколько лет не был на свободе. Как в новую жизнь то входить? Вот и запасаюсь, авось пригодится.
Сейчас бригадир тихо улыбался, будто и не его спрашивал начальник отряда. Майор Петров был явно недоволен.
— Что у вас тут делается, я спрашиваю, бригадир?
— Да ничего особенного. Пацаны решили позабавиться, выяснить, кто быстрее работает.
— Ну и как? — спросил замполит.
— Да сами посмотрите! — Светлов махнул рукой в сторону двух куч, возвышающихся около машинок. Судейская комиссия торопливо пересчитывала рукавицы.
— Ну дали прикурить! У Головешки — тридцать, у Гуся — тридцать восемь, — воскликнул Пчелкин.
— А за какое время? — поинтересовался Вахин.
— За час.
— У Гусева? У какого Гусева? — переспросил Петров.
— У Юрия Николаевича.
— Да он же и нормы не тянет?! — удивился майор. — Ну, Гусев, не знал. Считал тебя болтуном, недотепой, а ты — гляди?! Тридцать восемь за час?
— Сколько за смену сошьешь? — опять поинтересовался Вахин. Гусев молчал.
— Опять небось около ста? — ответил за него начальник отряда майор Петров. — Надо тобой заняться. И школьные дела у тебя того...
Примерно с февраля посещать школу Гусев стал нерегулярно. То справку с работы от Светлова принесет, что занят по производственной необходимости, то у классного руководителя отпросится по причине недомогания. Часто, с мольбой глядя в глаза учителям, говорил: «Надо, отпустите во вторую смену, плана не выполняю, лишит начальник ларьком». И столько искренности было в его словах, что учительши верили и отпускали.