132
Шрифт:
И на самом деле желанная беременность была единственной причиной, по которой я сейчас поехала к Нине. Мне не хотелось ничего спрашивать, вспоминать и копаться в прошлом, совсем не хотелось. Если бы я могла, последовала бы совету мамы, как следовала ему долгие-долгие годы.
Однако я почему-то поверила этой слепой женщине. Может, потому что подсознательно понимала… То, что она сказала, может быть правдой.
— Проходи, Вик. — Нина за руку втянула меня в квартиру и улыбнулась. — Рада тебя видеть. Разувайся и иди на кухню, чаю попьём.
Нина, поставив передо мной тапочки, ушла в сторону кухни — видимо, ставить чайник, а я, быстро сняв верхнюю одежду и переобувшись, помыла руки и отправилась туда же.
Подруга хлопотала возле стола, умудряясь одновременно протирать его и расставлять чашки, сдвигая к краю кучу разноцветных металлических машинок.
— Федя и Мишка с утра пораньше тут гонки устраивали, — проворчала Нина, вздохнув. — Пока я квартиру пылесосила, безобразничали. Я их отругала и они, вон, затихли, сидят у себя, гараж собирают. Ох, дурдом… Какое печенье будешь — овсяное или миндальное?
Я была не уверена, что смогу хоть что-то проглотить, и потому ответила:
— Можно просто чай, Нин.
— Хм… — Подруга, задумчиво нахмурившись, повернулась ко мне, вгляделась в лицо. — Что с тобой, не пойму? Странная ты какая-то. И чего на пороге застыла? Садись в уголок, там уютнее.
Я, чувствуя, как стремительно холодеют ладони, подошла к дивану, опустилась на сиденье, всё не решаясь сказать, зачем приехала. Слишком уж хорошо понимала: как только я озвучу свой вопрос, хорошее настроение Нины как ветром сдует.
Она налила нам обеим чаю, поставила на стол вазочку, в которой лежали два вида печенья и какие-то конфеты, села рядом со мной, сделала большой глоток из чашки и, покосившись на меня, легко, полушутливо толкнула локтем в бок.
— Что-то мне тревожно уже, Вика. На тебе реально лица нет. Надеюсь, никто не умер.
— Я…
Сглотнув, я осознала, что дольше тянуть время невозможно.
— Я не знаю, умер или нет, — почти прошептала я, поёжившись. — Нин… скажи… где сейчас Алексей Дмитриевич?
Нина, в этот момент потянувшаяся за печеньем, резко уронила руку на стол, развернулась ко мне всем корпусом — и от выражения её лица я непроизвольно вздрогнула.
— Чего это ты про него вспомнила? — слегка презрительно произнесла подруга, глядя с таким подозрением, что меня сразу затошнило. — Не поздновато?
Мне захотелось залезть под стол.
??????????????????????????
Собственно, тогда, двадцать с лишним лет назад, я постоянно так и делала, столкнувшись с полнейшим игнором со стороны собственных одноклассников.
И не только с игнором… Похожее презрение, что я видела сейчас в глазах Нины, сопровождало меня до самого выпуска. Я просила маму перевести меня в другую школу, но она только пренебрежительно фыркала и заявляла, что нечего убегать от проблем, и вообще — я во всём права, а остальные, не принявшие мою
— Нин… — с трудом проговорила я, пытаясь согреть озябшие пальцы кружкой с горячим чаем. — Можешь просто ответить на вопрос? Пожалуйста. Это важно.
Она вздохнула, протяжно и тяжело, отвела взгляд, сделала ещё глоток из чашки, будто раздумывая, а затем сказала с холодком в голосе:
— Он жив. Тебе этого будет достаточно?
Я ответила прежде, чем успела задуматься над тем, что именно говорю.
— Нет.
— Ещё что-то надо? — Усмешка на лице Нины была горькой. — Но больше я не скажу.
— Почему?
— Ты издеваешься?! — Она возмущённо на меня посмотрела. — Ты уже один раз испортила ему жизнь. Хочешь ещё разок?!
Этими словами Нина будто плеснула мне в лицо кипяток.
Щёки загорелись, глаза я зажмурила — их как будто кто-то пытался ножом из меня вырезать, — а в груди стало тесно и больно.
И я вновь не могла дышать.
7
Сколько мы так просидели, не знаю. Нина молчала, да и я тоже. Только она продолжала пить чай, а я до сих пор не сделала ни глотка.
Отвернувшись к окну, я иногда пыталась открыть глаза, но их по-прежнему резало — и я опять жмурилась, пытаясь собраться с мыслями и найти хоть какие-то слова.
Хоть какие-то!
Но нашла, наверное, не те.
— Почему ты… нет, почему вы все — все! — поверили ему, а не мне?
— Потому что это было очевидно, — ответила Нина, но уже без агрессии. — Вик, для чего ты завела этот разговор? Тебя спустя столько лет вдруг начала мучить совесть?
— Подожди… — Я стиснула ледяные руки на коленях. Что же тут так холодно? Может, у Нины до сих пор не топят? — Я хочу понять. Ведь было следствие… Суд… Приговор… Его признали виновным… Но вы тем не менее…
— Следствие, суд, приговор, — хмыкнула Нина. — Ты как с Луны свалилась. Никого не интересует правда, особенно если дело касается подобной статьи. Сажают всех без разбора. Никто даже разбираться не стал, было что или не было. Зачем? Им там премии и звания дают не за правду, а за посадки, понимаешь? Чем больше народу посадили — тем больше премий получили. И плевать, что кроме твоих слов, у них на Алексея Дмитриевича ничего не было.
— Но почему вы решили, что я сказала неправду? — прошептала я, сама не понимая, зачем это спрашиваю. — Ты не думала о том, что мои слова всё-таки были правдой?
Несмотря на то, что я не смотрела на Нину, каким-то образом поняла, что она стиснула зубы. И сквозь них сказала:
— Вик, прекрати. Я тебя умоляю. Сейчас-то зачем врать?
— Я не вру. И не вра…
— Прекрати! — повторила Нина, с громким стуком поставив чашку на стол. — Ладно, сама напросилась… Все наши общаются с Алексеем Дмитриевичем до сих пор! Мы его приглашаем на встречи выпускников, ходим к нему в гости, а он — к нам. Он — крёстный моих близнецов!