132

Шнайдер Анна

У меня с ним были особенные отношения. По крайней мере мне так казалось. В младших классах я многократно становилась объектом настоящей травли со стороны учащихся — а всё из-за того, что я в то время была очень полной девчонкой, эдаким колобком на ножках. Но дело было не только в моей внешности — ещё я была совершенно нелюдимой, необщительной. Я дружила с Ниной, которая сидела со мной за одной партой с первого класса — и только с ней. С остальными одноклассниками могла недолго поговорить, но на этом всё ограничивалось.

Причина была не в школе,

а в том, что происходило у меня дома. Когда я пошла в первый класс, отец с матерью развелись, и всё это сопровождалось жуткими скандалами, которые я слышала каждый день независимо от времени. Они ругались и днём, и ночью, хлопали дверьми, орали друг на друга… Мало обращая внимания на меня. Потом отец уехал, эмигрировал в другую страну — и начиная лет с семи я получала от него лишь алименты и подарки по праздникам. Он даже не звонил ни разу. Предполагаю, потому что не хотел общаться с моей матерью, но… мне от этого было не легче.

Я начала поправляться уже тогда, поскольку сильно увлеклась чипсами и шоколадками, а к концу четвёртого класса и вовсе превратилась в маленького бегемотика. Маме было всё равно: она, увлечённая романом с новым мужчиной, который стал жить у нас примерно в середине моей учёбы в третьем классе, ограничивалась лишь наставлениями, но и только. Она не пыталась остановить мой жор, не препятствовала покупке всяких гадостей в магазине. И вообще не скупилась на карманные деньги — видимо, так ей казалось, что я проще буду принимать её нового мужа. Точнее, гражданского мужа — с тем мужчиной они так и не поженились.

Он меня не любил. Не обижал, но относился с лёгкой брезгливостью, как к обоссанному щенку, который вроде бы маленький, но очень уж вонючий. В результате дома я почти постоянно ощущала себя неуютно… собственно, как и в школе, потому что там меня тоже не принимали. Да я и не делала ничего, чтобы принимали, будучи обычной угрюмой толстушкой, не хватавшей с неба звёзд по учёбе.

Всё изменилось с приходом Алексея Дмитриевича. Он задействовал в своих инициативах всех без исключения, в том числе и меня. Хотя нельзя сказать, что я не сопротивлялась… Нет, первое время я не желала ничего делать, стараясь закрыть своё сердце от его обаяния, но ничего у меня не вышло.

Однажды он попросил меня остаться после уроков, и тот разговор стал для меня первым в череде наших откровенностей, которые навсегда изменили мою жизнь… и погубили его.

11

Мне было одиннадцать лет, и последние четыре года я не видела участия ни от кого, в том числе от собственной матери, погружённой в свою новую любовь. Наш прежний классный руководитель, молодая девушка, только окончившая институт, кажется, вообще меня побаивалась и лишний раз не трогала, даже не пытаясь бороться с моей угрюмостью.

Но Алексей Дмитриевич не собирался смиряться. Он вообще, кажется, был не способен не бороться с обстоятельствами…

— Так, Вика, садись, — сказал он в тот день, улыбаясь мне, застывшей возле двери с хмурым

видом. И опустился на стул сам — но не тот, что предназначался учителю, а обычный стул за первой партой в среднем ряду, из-за чего я растерялась.

— Куда садиться?..

— Ну например, сюда, — ответил он, поворачиваясь лицом ко второй парте, и постучал ладонью по её поверхности. А потом пояснил, по-прежнему улыбаясь: — Если ты не возражаешь, конечно. Понимаешь, если я буду сидеть за учительским столом, то наш разговор примет оттенок формальности. А я не хочу, чтобы он был таковым. Я собираюсь разговаривать с тобой не как классный руководитель.

— А как кто?

— Как твой друг.

Я была в шоке, но возражать и не подумала. Послушно села на предложенное место на второй парте, наискосок от места, где сидел Алексей Дмитриевич, и нервно сцепила руки перед собой.

— Вик, — продолжил он, сочувственно глядя на меня, — я хочу, чтобы наш класс был дружным. Чтобы мы вместе делали кучу всего интересного, и никто не ощущал себя изгоем. Ты явно ощущаешь. Я наблюдал за тобой некоторое время… и понял, что дело не в одноклассниках — тебя никто не обижает. Тогда в чём дело? Расскажи мне, и мы вместе попробуем разобраться в ситуации.

Я растерялась. Помню, как сидела, хлопала глазами и не знала, что ответить.

В итоге я ответила то, что всегда отвечала маме, когда она небрежно интересовалась, как у меня дела.

— Всё… в порядке, Алексей Дмитриевич…

— Ну где же в порядке, Вика? — вздохнул он укоризненно. — Я ни разу не видел, чтобы ты смеялась. Иногда ты улыбаешься, но так бледно, что мне страшно становится. Я хочу, чтобы ты повеселела, расслабилась, шутила, как другие ребята. Но я понимаю, что тебе непросто будет рассказать мне правду, поэтому давай сделаем так… Я буду задавать вопросы, а ты — отвечать «да» или «нет». А чтобы тебе было интереснее, ты тоже станешь задавать мне вопросы, и я буду отвечать правду. Согласна?

Я приоткрыла рот, испытывая что-то странное.

Впервые за несколько лет я чувствовала нечто, похожее на… воодушевление.

Кто же откажется узнать что-нибудь эдакое о собственном классном руководителе?! Дураков нет!

— Согласна, — кивнула я и смущённо улыбнулась.

— Тогда начинай ты, — предложил Алексей Дмитриевич, улыбнувшись мне в ответ. Его серые глаза смеялись. И несмотря на то, что с того дня прошло больше двадцати лет, я точно знала, что никогда в жизни не забуду этот момент.

И наверное, именно выражение его глаз — тёплых, наполненных искренней человеческой симпатией, — побудило меня поинтересоваться:

— Я вам не нравлюсь?

— Вика, — тут же слегка укоризненно произнёс Алексей Дмитриевич, — мы договорились отвечать «да» или «нет», но в таком контексте любой ответ будет звучать отрицательно. Знаешь, о чём это говорит?

— Хм… нет.

— Скорее всего, ты искренне считаешь, что не нравишься мне, — сказал Алексей Дмитриевич, и я невольно поёжилась, осознав, что это правда.