1661
Шрифт:
— Хорошо, — сказал он, — вернемся к этому разговору, когда придет время.
Подняв глаза, он перехватил пламенный взгляд суперинтенданта.
— Ничего не бойся, ты его убедишь, — заверил его архитектор, натягивая перчатки. — Убедишь, точно говорю.
— Да услышит тебя Бог, — прошептал Фуке, когда за архитектором закрылась дверь. — Да услышит тебя Бог…
33
Венсенский замок — вторник 8 марта, семь часов вечера
— Ну вот, пришло время расставаться, государыня…
Королева вздрогнула, услышав слабый голос, в котором едва улавливались распевно-мелодичные нотки, некогда ласкавшие ее слух. Забывшись в молитвах, Анна Австрийская, сидевшая
— Как тяжело оставлять этот мир ради перехода в лучший, — продолжал Мазарини тем же потухшим голосом. — Заботы рассеиваются, я больше не помышляю ни о картинах, ни о книгах. И почти не думаю о государстве, но в этом я смею признаться только вам одной… Как тяжело расставаться с теми, кого любишь! Не плачьте, государыня, не надо. — Кардинал сощурил в полутьме усталые глаза, чтобы лучше видеть лицо королевы, едва сдерживавшей слезы. — Я верю в здравомыслие короля, в его зрелость. Уверен, вы всегда будете рядом с ним. Может ли сын надеяться на более надежную опору, нежели поддержка матери, такой заботливой и мудрой?
Королева, не в силах больше сдерживаться, всхлипнула.
— И отца, — с трудом прошептала она.
Мазарини сделал над собой усилие и, высвободив руку, поднес ее к губам королевы, словно заставляя ее молчать.
— Есть такие слова, государыня, которые никогда не нужно произносить вслух из опасения, что и у стен могут быть уши… слова, тайну которых способны сохранить только наши с вами сердца, — медленно, но твердо произнес он и затих, будто эти несколько слов отняли у него последние силы.
Анна Австрийская вновь задумалась над глубоким смыслом чарующего слова «тайна», которому подчинила многие годы жизни, отягощенной бременем долга и обязанностей королевы. Медленно, точно волны, накатывали на нее воспоминания… Нелегко было ей учиться скрытности по мере того, как ее влечение к молодому Мазарини становилось все более неодолимым. С тех пор минуло больше тридцати лет, и честолюбивый юноша, круглощекий, со сверкающим взором, превратился в безучастного ко всему, умирающего сфинкса со впалыми щеками и потухшим взглядом. И все же в нем пока теплилась искра — нечто, соединявшее королеву Франции с министром тайной и неразрывной связью. Анна Австрийская вновь переживала нередкие минуты отчаяния, когда французы сначала не принимали ее как иноземку, а потом — когда ее муж, король Людовик XIII, вместе с кардиналом Ришелье, своим первым министром, начали подозревать ее чуть ли не во всех смертных грехах. Когда они обвинили ее в заговоре против своей второй родины в угоду родине настоящей, кто поддержал ее, кроме советника, такого же иноземца, над чьим итальянским акцентом потешались все кому не лень? Он-то понимал ее, защищал и помогал. Понимал и любил… Он никогда не показывал слабости, никогда не ошибался. И молчание, им навязанное, не только не развело их судьбы, но, напротив, соединило в небывалый союз, который, невзирая на пересуды, крепчал день ото дня, из месяца в месяц, год от года… и в конце концов явил свету мальчика, которому было предначертано стать королем Франции…
Взяв королеву за руки, кардинал приблизил губы к ее уху.
— Эта тайна, государыня, превыше нас, и мы владеем ею лишь для того, чтобы удостовериться, что она умрет вместе с нами. Я оказался слишком самонадеян, упустив из виду, когда был еще полон сил, что надо уничтожить все улики, способные вывести кого бы то ни было на этот след. Я сохранил все письма, что вы писали мне после родов, государыня, и договор, составленный между нами, чтобы засвидетельствовать
Голос Мазарини осекся, кардинал помолчал минуту, потом продолжил:
— Я велел секретарю достать эти бумаги из тайника в моем кабинете…
Королева, догадавшись, в страхе вздрогнула:
— Их украли!
Кардинал кивнул.
— Да, государыня. Бумаги, должно быть, оказались среди тех, что украли, — не думаю, чтобы их сожгли. Поэтому их надо срочно вернуть. Я надеялся сам довести это дело до конца, но приходится смириться с очевидным. Теперь это надо будет сделать вам одной, государыня, от нашего общего имени. Слава Богу, бумаги зашифрованы, и расшифровать их, думаю, вряд ли кому под силу.
С невероятным усилием кардинал приподнялся на локте и прикоснулся губами к уху королевы.
— Никто не должен об этом узнать, государыня. Тут вам будет весьма полезен Кольбер, но и ему нельзя знать их истинное содержание. Вам одной придется нести эту тайну, владеть ею не вправе даже король, вернее, особенно король. Найдите эти бумаги и уничтожьте.
— Какая опрометчивость, Джулио, — прошептала королева подавленным голосом, но без тени упрека. — Я сумею защитить королевство, не бойтесь. Можете сбросить это бремя, я приму его на себя за нас обоих, — сказала она, нежно проведя рукой по влажному лбу умирающего.
Кардинал с трудом, едва заметно улыбнулся. И открыл было рот, но теперь уже королева приложила палец к его губам.
— Тише! Ни слова больше, вы теряете силы. Нам уже не нужны слова, правда? Впрочем, мы никогда не нуждались в словах, друг мой.
— Увы, государыня, это еще не все, что мне хотелось бы вам сказать. У нас очень мало времени, поэтому прислушайтесь внимательно к тому, что я собираюсь вам сообщить. Эти бумаги, государыня, лежали в кожаной папке гранатового цвета вместе со связкой других листков, тоже зашифрованных, но зашифровал их не я, и шифр этот мне неизвестен. В них скрыта тайна, за которую уже не раз убивали, поскольку она, вероятно, куда страшнее нашей и может в корне изменить судьбу Франции. Эти бумаги, государыня, попали ко мне много лет назад, когда пламя Фронды охватило всю страну, и заговорщикам казалось, что они достигли намеченной цели — сокрушить государство. Мне известно, сколь ценными считал их кое-кто из мятежников. Человека, их хранившего, арестовали мои агенты, но ему удалось бежать, правда, без бумаг, и тайну их пока не сумел разгадать никто. Со временем я их тоже собирался уничтожить, потому что понимал: если тайну невозможно постичь, значит, ее нужно выжечь каленым железом. Нельзя любоваться красотой дьявола. Передайте это Кольберу слово в слово, пусть и он поймет: эти бумаги угрожают не только нашему положению, но и самой монархии. И пусть ничто его не остановит. Всякого, кто попытается помешать поискам, необходимо устранить. Нельзя допустить, чтобы тайна эта послужила злу. Проследите, государыня, чтобы Кольбер достал бумаги хоть из-под земли и тотчас же уничтожил. Вместе с ними канет в небытие и наша с вами тайна. Идите, государыня, уже пора, — сказал Мазарини, дергая за шнур звонка, чтобы вызвать камердинера.
Когда тот вошел, руки королевы и умирающего последний раз крепко соединились, после чего королева встала.
— Передайте господину Кольберу, что его желает видеть у себя королева.
34
Париж, дом Бертрана Баррэма — вторник, 8 марта, девять часов вечера
Резким движением Бертран Баррэм сорвал пенсне, сидевшее на его крупном носу. Другой рукой он осторожно прикоснулся к четырем листкам, разложенным перед ним, и тут же отдернул ее, словно обжегшись. Сжимая двумя пальцами пенсне, математик ткнул указательным пальцем свободной руки в сторону Габриеля, неподвижно стоявшего по другую сторону стола.