20 лет
Шрифт:
– Девушка, ты б больше сюда не ходила. Убили зверьё-то.
Я повернулась. В её глазах читалось сожаление.
– Как убили?
– На прошлой неделе служба приезжала, всех по району отравили: и котят, и взрослых.
Секунд десять я переваривала эту мысль, глядя на рассыпанный на асфальте "Китекет". Отравили? Если где-то пошла трещина, то рушится всё.
– Дай Бог тебе здоровья, - неожиданно произнесла бабушка.
– Несчастная ты девушка. На всех сострадания не хватит. Сердцем жить тяжело, раньше времени выдохнешься.
Не зная, что сказать, я кивнула.
– А за кисок не переживай. Женщина с нашего дома, как положено, похоронила, кого сумела, в овраге. Им сейчас хорошо. Да и всем нам на том свете хорошо будет.
– Может быть, - прошептала я, чувствуя,
– Ну, счастья тебе. А хочешь поплакать - поплачь, не стесняйся слёз. Всё легче.
– Спасибо. И вам счастья.
По дороге к дому я с трудом держалась. Оттёкшие веки болели. Выложив продукты, накормила Бусинку, включила компьютер - интернет был отключен за неуплату. Тоска разливалась по телу, не медля. Нутро ныло так, будто кровоточащие нарывы, расковыренные пустоты заполнились солью. До самого вечера просидела на кровати, не имея ни одной разумной мысли в голове. Всё путалось, закручивалось, завинчивалось. Куда вынесла меня жизнь? К какому берегу? Какое у него название? Или же это не конечная точка? Страшно было знать, что ждёт дальше.
А дальше мои приступы стремительно обострились. Пару раз в дверь стучали соседки, спрашивали, всё ли у меня в порядке, так как неоднократно слышали крики, зная при этом, что более со мной никто не живёт, никто не приходит. Я не помнила того, что кричала, но с чего бы им врать? Вероятно, это происходило во сне, но у них сложилась своя версия. В один из июньских солнечных дней ко мне без предупреждения нагрянула хозяйка. Когда она постучала, я лежала в постели. Не спала, просто лежала, смотрела в стену. Открыв дверь, удивилась. Она, судя по всему, тоже. Вид у меня крайне отличался от того, каким был в нашу последнюю встречу.
– Как ты поживаешь?
– осматриваясь, настороженно спросила она, войдя в комнату.
К счастью, особого срача не наблюдалось. Разве что несколько грязных тарелок, мусор на полу.
– Да ничего, - растерявшись, пролепетала я.
– Вы за деньгами?
– Нет-нет, деньги отдашь потом, как сможешь. Я тут в налоговую по делам приезжала, решила забежать, поздороваться. Ты всё ещё болеешь?
– Немного.
– Извини, если лезу не в своё дело,- помедлив, начала она, колеблясь, - твои соседки говорят, ты кричишь частенько. Беспокоятся. Всё нормально, Кир? Если какие-то проблемы, можешь сказать мне. Чем смогу, постараюсь помочь.
– Если честно, я не помню, что кричу, - отмахнулась я.
– Скорее всего это происходит в бреду из-за температуры. Не о чем беспокоиться.
– А молодой человек, с которым вы собирались уехать?
– Что?
– Как бы лучше выразиться...это никак не связано с ним? Он тебя не обижает?
– Нет. Он больше тут не живёт.
– Вот как. А что с Питером? Почти месяц прошёл с тридцатого мая. Передумали?
– К сожалению. Поэтому вы не ищите других жильцов, я останусь.
– Остаёшься?
– растерялась она.
– Ладно. Если вдруг что, звони.
На этом мы и простились.
Что происходило с мамой, мне не было известно. Что с Кириллом - тем более. Где они? Когда суд? Что с квартирой? Данная информация была недоступна. Шла неделя, другая. Отчим стал являться всё чаще. Я осознавала, что это бредни. Что его нет более в этом мире, доказательством чему служили запачканные кровью вещи, к которым я так и не посмела прикоснуться и постирать. Да и о какой стирке речь? Время от времени стирала нижнее бельё, носки - и то хорошо. Наверно, можно было б всё оставить так, как есть. Смириться со всем, что случилось, постараться выйти из сложившегося положения. Возможно, если б рядом была чья-то рука, так бы всё оно и случилось, но не было никого. С каждым днём я всё глубже погружалась в свои страхи, вышедшие за рамки сновидений, обретя форму бреда. С ужасом ждала наступления ночи, так как именно в темноте вся чернота просачивалась наружу. Справляться с собой становилось сложнее.
Проснувшись однажды в поту под письменным столом с ножницами в руках, я решила, что тянуть некуда. Нужно идти в полицию и рассказывать правду. Пока эта тайна со мной, я не смогу нормально спать, зная при этом, что мама во благо мне отвечает за то, чего не делала.
И
Эпилог
В детстве мне часто снился такой сон: лето. Деревня. Дом бабушки. Сутра я иду в огород, рву букет пионов, нарциссов, лилий, бабушка возится на кухне. В доме пахнет свежей выпечкой, варёной клубникой. Мы радостно готовимся к приезду мамы. Ближе к обеду я надеваю синий джинсовый сарафан на замке, белую футболку, предназначенные для города розовые босоножки, в приподнятом духе иду на автобусную остановку. По улице снуют туда сюда кошки, собаки, куры, гуси. Всё цветёт, всё тихо радуется жизни. Воздух знойный, мягкий. Ветра нет. Приезжает автобус. Я в нетерпении. Больше месяца не видела маму. Соскучилась. Однако люди выходят, а её нет. Автобус пустеет, вышедшие пассажиры расходятся по сторонам, водитель заводится и вскоре уезжает, а я в недоумении.
Прихожу на следующий день - всё повторяется. Разочарование и волнение растут. Не понимаю, почему мама не едет, она обещала. Телефонов нет, на связь не выйти. День ото дня хожу встречать автобус и с комом в горле провожаю его, предчувствуя что-то неладное. Мамы нет. Обычно этот сон ничем конкретным не заканчивался. Я просыпалась, ощущая сосущую тоску, но с облегчением на сердце, осознавая, что мама в соседней комнате. С ней всё хорошо. Разлука на летний период мне действительно тяжело давалась, и всегда, зная, что она в обещанный день должна приехать за мной, я с самого утра, как во сне, масштабно готовилась к этому - помогала навести в доме бабушки чистоту, делала незначительные подарки в виде аппликаций, рисунков, поделок из гербария. И мама приезжала. Почему мне снилось обратное? Подсознательный страх, осадок от такого сна оставался неприятный. Какое-то время грызло ощущение тревоги, волнения.
И вот в возрасте двадцати лет я вновь мысленно оказалась в той обстановке, проснувшись на больничной койке в областной психиатрической больнице, куда меня определили с диагнозом "Шизофрения". Как видно, ожидания не оправдались, и история с убийством обрела иной характер. В тот день, когда я решила сделать заявление о своей фактической, законной виновности, меня арестовали, но вскоре провели судебно-психиатрическую экспертизу, в ходе которой психиатр свёл к нулю цену моим россказням. Следовательно, перерассмотрения дела не произошло, в августе у мамы был суд, по результатам которого ей дали три года лишения свободы. Кирилла направили в детский дом, а я лежала овощем в заведении для людей с расстроенной, нездоровой психикой. Бусинка же снова оказалась на улице.
В таком ключе подходили к концу мои двадцать лет. В чём мораль? "Не знаю, - как сказал Марк.
– Да и есть ли она вообще?". Это просто история одной среднестатистической семьи с неслучившемся счастливым концом. История, полностью подчинённая законам реальности. История одного разочарования. История отчаяния. Взросления. Безумия.
Многое б отдала, имея возможность вернуть себя семнадцатилетнюю. Того юного, наивного, не успевшего озлобиться, не успевшего выгореть подростка, строящего масштабные планы на будущее. Но, увы, отныне ты спишь. Что-то утратилось. Что-то померкло. То ли изжило себя, то ли срок действия истёк, включив режим полнейшей апатии. Фрустрации. Изречение Ницше: "Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее" не имеет связи с реальностью. Всё, что не убивает физически, опустошает морально. Не хочешь чувствовать боль. Не хочешь вообще что-либо чувствовать, намеренно глушишь какие-либо на то намёки, получая на выходе холодную, равнодушную тварь. Кто ты? Что ты? Откуда? Куда? Действительно ли мы становимся теми, кого не понимали в детстве? И дело не в цифрах, не в месяцах, не во времени года. Просто в один миг понимаешь, что всё стало иначе, в первую очередь, ты сам. Принципы стираются, взгляд тухнет, голос не тот. Становится тише, глуше, и вроде бы это всё ещё ты, но уже нет. Хочешь проснуться, искренне хочешь остановить этот процесс падения, высыхания, заледенения, а как?