20 лет

Кузнецова Екатерина

– А ну закрыла рот, не смей матери перечить, говно!
– кричал отчим.
– Ещё раз придёшь домой с таким запахом, возьму ремень и всю задницу тебе в кровь изобью, поняла?

В другом сне он носом об пол стучал Бусинку, после кошки добирался до мамы. Несколько раз подсознание рисовало не выдуманные, а пережитые сцены из прошлого. Все они были однотипны, во всех мелькал отчим, его бранные слова, оскорбления, унижения, мой адский страх, непонимание, обида. Открыв в ужасе глаза, я долго лежала, пытаясь осознать, действительно ли то, что произошло пару часов назад, мне не приснилось. Действительно ли я стала убийцей. Действительно ли маму арестовали, а Кирилла увезли к чужим людям. Действительно тот изверг, который приходил ко мне в кошмарах, то чудовище, сделавшее мою реальную жизнь кошмаром, никогда не встанет, никогда не сможет

причинить никому из нашей семьи вреда. Когда остатки сна выветрились, и сознание вернулось, стало тошно. С одной стороны, с души отлегло. Ощущение того, что камень, тянувший на протяжении долгих лет нас на дно, вдруг подарил свободу, оказалось вовсе не тягостным. Мысль о том, что отчима больше нет, что он в морге, что он не задушил маму, а отпустил всех нас, была не горькой. Нет. Его смерть после всего пережитого, испытанного, выплаканного не могла стать как факт трагедией для меня. Я не могла поверить в это - да. Не могла до конца осознать, что сердце этого деспота, называвшего меня и Кирилла говном, тварями, гнидами, суками, а маму - шлюхой ебучей, остановилось. Не выходило. По-прежнему казалось, что пройдёт неделя, две, я приду навестить маму с братом, а это стокилограммовое тело будет сидеть на кухне с рюмкой в руках, вожделенно улыбаться, жуя котлеты с майонезом, бросаться грязными словами, доводя маму до истерики. То, что этого больше не произойдёт, что-то во мне отказывалось принимать. Ступор. Недоумение, граничащее с тихой болезненной радостью.

И, возможно, всё хорошо, если б не другая сторона случившегося. Я убийца? Сама эта мысль казалась дикой. Однако, поднявшись с кровати, включив свет и оглядев себя с головы до ног, ощутила, как вновь в животе замутило, как подкосились ноги. Мгновенно память нарисовала то, что случилось не просто фрагментами, а посекундно. И прерывистое дыхание мамы, и вздувшиеся жилы на шее отчима, и его липкие, вымазанные кетчупом пальцы, и заляпанная бутылка из-под водки "Хаски", край этикетки которой был сорван. Пятна запёкшейся крови на моих синих джинсах, на футболке в сине-белую полоску являлись не просто доказательством произошедшего убийства, я осознавала, что никогда не сумею смыть с себя эту кровь. Сколько б лет ни прошло, сколько б людей ни повстречалось. То, что случилось тем вечером, не исправить ни временем, ни обстоятельствами, ни какими-либо утешениями, оправданиями. Я убила человека. Да - скота, да - изверга, портившего жизни окружающим, да - тирана, ставшего стеной между мной и мамой. Но его убил не кто-то, а я. Возможно ли? Возможно ли то, что маму арестовали? Возможно ли, учитывая, что во многих подобных случаях непреднамеренных бытовых убийств женщин не оправдывают, а сажают, маму оправдают? Возможно ли, что ей дадут реальный срок, приговорив к отбыванию его на зоне среди педофилов, насильников, маньяков и прочих моральных уродов?

В тряске я стянула с себя одежду, ещё раз оглядела, не осталось ли нигде более крови, выключила свет, в нижнем белье легла в постель, не зная, куда себя деть. Тело показалось чужим, незнакомым. Что действительно произошло? Что делать? Как быть? К кому обратиться за помощью? Кому рассказать? Меня колотило, я чувствовала мороз по коже, но при этом простынь вмиг стала мокрой от пота. Какой вокруг мир? Какая реальность? Может, я всё придумала? Может, не было ни убийства, ни встречи с мамой, ни бутылки? Может, у меня давно поехала крыша? Где та грань, отделяющая существенное от иллюзорного? Ледяное, мокрое тело колотило, в голову лезли непонятные образы, ужас, застывший на лице Кирилла, крик мамы стоял в ушах, звук бьющегося стекла. Я с головой накрылась одеялом, но при этом чувство было такое, будто в комнате находился кто-то ещё. Не Бусинка, человек. Кто-то, кто обо всём знал, всё видел. Кто был в курсе того, что под кроватью лежала одежда, запачканная кровью.

Я лежала, вздрагивала от шорохов. Засыпала, видела короткие сны с теми же кошмарными сюжетами, просыпалась. В одном сне меня выбросило в детство. Мне года четыре. Мы стоим с мамой на многолюдной площади у множества киосков, она что-то покупает, я смотрю на витрины. Десятки лиц проходят мимо, сменяют друг друга, десятки голосов, смех, детские визги. Вдруг я теряю маму из виду. Озираюсь по сторонам, её не видно. Пытаюсь кричать, крик не доносится. Люди смотрят на меня, кто-то улыбается, кто-то перешёптывается, а родного человека нет. Я пробираюсь сквозь толпу вперёд, иду, зная, что где-то должен

быть конец, но, вместо этого конца, оказываюсь там, откуда пришла. И вновь те же голоса, те же люди, среди которых я одна. Никто не спешит подать руку, никто не слышит. Все смотрят и проходят мимо.

Проснулась от громкого стука в дверь. Сбросив с влажной головы одеяло, услышала:

– Кир, открой. Что случилось? Ты же дома, открывай.

Спросонья в голове пронеслось: "Они всё узнали", но вскоре разум вернулся, напомнив, что это Марк. Что, вероятно, я оставила ключи в замке, отчего он не может открыть и попасть в комнату.

В полубредовом состоянии нащупала ногами пол, встала с кровати, прошла по комнате, зажгла свет, повернула этот ключ. Увидев меня, Марк опешил.

– Ты заболела?

Я молчала. Сил что-либо говорить не было.

– Кир?

Глядя в пол, я доползла до постели, легла, уткнувшись носом к стене.

Могу представить его реакцию, но, как ни странно, выпытывать объяснения Марк не стал. Я не слышала, как он ел, переодевался, не знаю, во сколько лёг. Сама же спала неспокойно. По-прежнему снились кошмары. Несколько раз Марк будил меня, в испуге твердя: "Всё хорошо, я тут. Слышишь? Всё хорошо, ты со мной. Никто не пропал". Один раз я проснулась в слезах. Снился Кирилл. Как будто я прихожу со школы домой, разуваюсь, спрашиваю, есть ли кто, никто не отвечает. Прохожу в кухню, оттуда в зал - кругом всё сияет блеском и чистотой, как после недавней уборки. На секунду останавливаюсь, слышу, что в комнате кто-то плачет. Захожу - там брат. Сидит, забившись под стол, содрогаясь, всхлипывает. На мои удивлённые вопросы ничего не говорит. За дверью раздаётся голос отчима.

– Вернулась?
– спрашивает он. Я молчу.
– Вернулась, спрашиваю?

– Да, - говорю.

– Не отвечай ему, - шепчет Кирилл.

– Почему?

– Нужно прятаться. Нельзя, чтоб он тебя увидел.

Я не понимаю.

Тут отчим открывает дверь и с издёвкой, наслаждаясь моим страхом, выжидающе смотрит исподлобья, как это часто бывало в действительности.

– Почему не отвечаешь сразу, когда я задаю вопросы? С кем я разговариваю?

Медленными, широкими шагами проходит в комнату, заглядывает под стол.

– А ты чё плачешь?

Кирилл молчит, продолжая плакать.

– Вот теперь мы с вами заживём, - смеётся отчим.
– Вот теперь я возьмусь за ваше воспитание.

Нутро поднывает, я чувствую: что-то произошло. Когда он достаёт из карманов спортивных штанов руки, у меня едва не останавливается сердце. Сгустки крови. Я пячусь назад, отчим, продолжая улыбаться, идёт на меня, но вдруг останавливается и начинает не просто смеяться, а ржать. Громко, противно. Резко развернувшись, я направляюсь к ванной комнате, открываю дверь, а там мама. Лежит голая в ванной, от лица и до пальцев ног исполосованная собственной бритвой. Ничего более болезненного, я ни до, ни после не испытывала. Проснувшись, ревела долго. Марк, разумеется, проснулся тоже. Успокаивал меня, что-то шептал. Таким образом мы и встретили утро следующего дня.

Открыв оттёкшие глаза, первое, что я увидела - растерянно смотревшего на меня парня. Понятно, после такой ночи я должна была что-то сказать, а не получалось. Организм, как и ночью, продолжало ломать.

– Я быстро на работу за зарплатой и сразу вернусь.

Я кивнула.

Перед тем, как уйти, Марк дал мне несколько таблеток, кипячённой воды.

Понятия не имею, что это были за таблетки. Должно быть, антибиотики. Что-то, подавляющее жар, успокаивающее. Выпив микстурную смесь, снова провалилась в сон. Спала до вечера. Проснулась, наверно, ночью, так как в комнате приглушённо горел свет, Марк, устроившись за столом, подперев подбородок ладонью, что-то читал.

– Как себя чувствуешь?
– прошептал он, оторвавшись от книги.
– Выпьем таблетки?

Я проигнорировала его. Первым делом мне нужно было сходить в сортир. Как? Понятия не имела? С трудом найдя силы встать с кровати, прошла к шкафу, нащупала халат. Голова кружилась, тело ломало, лицо горело. Наблюдая за тем, как я медленно совала ноги в тапочки, Марк поднялся со стула, обулся в свои, взял меня за руку и вместе со мной вышел. К счастью, в коридоре нам никто не встретился. Вероятно, было часов двенадцать - одиннадцать ночи. Оставив меня у кабинки, Марк отошёл к окну, но из туалета не вышел. Я чувствовала себя унизительно, но сил на то, чтоб протестовать, настаивать, попросить его уйти, не нашлось.