А-Элита

Зайцев Михаил Георгиевич

Дубль второй

Я введу вас в мрачный мир, где живая действительность превосходит всякий вымысел.

Жорж Бержье

Глава 1

Убойная бригада

– Лось!.. Лось!!! В рот тебе кило печенья! Просыпайся, харэ мучиться!

– Дум, закрой едало. Че ты Лося напрягаешь? Спит пацан, отдыхает, а ты его напрягаешь... Еще карточку... Еще одну... Себе.

– Я напрягаю?..

Блин косой! Перебор!.. Я Лося не напрягаю, я чисто по-человечески хочу братишке помочь. Ты послушай, как его колбасит. Стонет во сне, чисто больной. Ты ухи-то разинь, разява. Лось, подъем!

– Кончай орать, оратор! Сам разява. Он больше не стонет, ты его разбудил... Иду на банк. Дай карточку... Может, пацан во сне телку пялил, а ты ему весь кайф обломал, кайфолом... Верно я говорю, Лось?.. А?.. Че моргаешь?.. Еще дай... Себе.

– Туз, блин косой! Перебор... Финиш! Я больше не играю, не мой день.

– Который час, мужики? – Андрей Лосев, по кличке Лось, сел на матрасе, зевнул.

– Без пятнадцати шестнадцать. – Саша Краснов по кличке Красавчик сгреб карты в кучу, ловко собрал их в колоду. – А может, еще партейку, а? Дум?

– Не, блин косой, – мотнул лобастой головой Вадик Думарин по кличке Дум. – Не мой день. Сколько я тебе должен?

– Сотку баксов. – Красавчик аккуратно положил колоду рядом с трубкой мобильника, пригладил иссиня-черные кучерявые волосы и обнажил в улыбке идеально ровные жемчужные зубы.

– Подавись, – мощная пятерня Дума нырнула в карман турецких джинсов, вытащила пачку денег, небрежно швырнула бумажку. Бледно-зеленая бумажка, будто сорванный ветерком лист, крутанулась в воздухе и плавно опустилась между колодой карт и мобильником.

– Мужики, Ельцин звонил? – Лось потянулся к подоконнику, нащупал пачку папирос, спички, еще раз зевнул.

Матрас, на котором сидел, а до того лежал Лось, валялся под окошком, впритык к батарее. Прикуривая, Лось прислонился к теплой трубе так, чтобы грелся шрам на спине. Памятка от пули, изуродованная полоска кожи между лопаткой и поясницей, чесалась, зараза, как и всегда, по весне. В остальные времена года Лось забывал про шрам, но весной, черт бы побрал эти весны, шрам будто бы оживал.

– Не, не звонил Борис Николаевич, – Дум сунул американские деньги обратно в джинсы. – Хорошо б не сегодня на дело, блин косой, а то не мой день, реально.

– Твой, не твой, от заладил, – Красавчик изящно, двумя пальчиками прибрал выигранную купюру. – Просто ты карты не умеешь считать, а карты, по типу башлей, они счет любят. Учись, братэло, прикидывать, че в колоде остается, че вышло.

– А кто идет за «Клинским», блин косой? А самый, блин, умный!

– О’кей, схожу. Мне не в лом. Лось, на тебя брать?

– Неси.

За отсутствием холодильника пиво охлаждалось в ванне. Не было в квартире и плиты, и посуды не было, чтоб пить-есть нормально, и из мебели имелись в наличии лишь стол да пара табуреток. И еще матрасы, если, конечно,

правомерно их называть мебелью.

Спали на полу, на матрасах, коротали ночи плохо по трем причинам: во-первых, не раздеваясь; во-вторых, без подушек; в-третьих, и это самая хреновая причина для Лося, Красавчика и Дума, бригадир Борис Николаевич Ельцов по кличке Папа Ельцин дюже выразительно храпел. Перебираться ночевать на кухню Папа отказывался категорически. Впрочем, и среди троицы ночных страдальцев не нашлось желающего уединиться в кухонном закутке. На кухне стояли банки с красками, склянки с лаками, закрытые, но вонючие.

В этот раз заказчики позаботились не только о чистых ксивах для всех четверых членов убойной бригады, но и создали соответствующий легенде антураж по месту временного жительства приезжего квартета. В этот приезд в Москву убойная бригада косила под шабашников-ремонтников из Украины.

– Лось, блин косой, а чего тебе снилось-то, в натуре, а, братан?

– Я уж и не помню, чего, – соврал Лось, пыхтя термоядерной папироской.

– Ты стонал, блин косой, чисто больной.

– Царапина на спине ноет, вот и стонал, – нашелся Лось и замял тему снов и сновидений.

А снился Лосю такой же, как сегодняшний, весенний день, точнее, вечер. Тот теплый, весенний вечер, когда пуля-дура царапнула по спине и перечеркнула всю предыдущую биографию.

Снилась Чечня. И они все, вчетвером – Лось, Красавчик, Дум и Папа Ельцин, – в машине у обочины. Еще не дезертиры, еще не убойная бригада киллеров, еще не скитальцы с кровавым авторитетом и смутными планами на будущее. Все еще бойцы ОМОНа – трое подчиненных и отец командир – часть отряда из Уфы, прикомандированного среди прочих отрядов наводить порядок в покоренной Ичкерии. Миротворцы, блин косой.

У них сломалась машина. Заглохла на полдороге, и абзац. Причем полный. Темнеет, и зеленка рядом, на расстоянии прицельного пистолетного выстрела. Стремно, черт подери.

Съездили, называется, в гости к медсестричкам. Попили, чтоб его, спирта со знакомым главврачом.

Настроение стремительно киснет, и вдруг – вот повезло! – по шоссейке катит цивильная тачка, а за ней засраный грузовик с открытым кузовом. А в кузове полно голобритых пацанчиков и летеха, сам чуть старше подопечных салажат.

Папа Ельцин, руки врастопырку, тормозит цивильную тачку, за ней, естественно, стопорится и грузовик с салабонами.

Папа подбегает к тачке, лыбится, ему навстречу открывается дверца, Ельцин заглядывает в салон и...

И такое уже случалось – получали задание повязать подозрительного чеха, окружали саклю тихушника ваххабита, производили адресную зачистку, в сакле находили кучу стреляющего и взрывоопасного компромата, вязали однозначно враждебную морду, а спустя недельку ту же морду видели где-нибудь на базаре, хоть и положено морде чеченской национальности по всем писаным и неписаным законам гнить в зиндане.