А-Элита
Шрифт:
Глава 2
Клиент
«Наверное, это глупо, но я решил написать обо всем, что со мной произошло. Пускай останется хоть какая-то улика.
Начать придется издалека.
Я родился, и вырос, и жил до недавнего времени на Чистых прудах. У нас была большая семья – папа, мама, две бабушки, моя старшая сестра и я. Мой папа был полярником, Героем Советского Союза. Трехкомнатную квартиру в центре отцу выделили еще до моего рождения. Я помню, правда, довольно смутно, как к нам домой приезжали иностранные кинодокументалисты снимать сюжет про отца для французского телевидения. Отчетливо помню бородатого профессора
Папа умер, когда мне стукнуло пять. На следующий день после моего пятого дня рождения его увезли на «Скорой», а еще через день меня отправили погостить к папиному приятелю, полярному летчику. Мне не сказали, что отец умер. Я верил, что папа прямо из больницы отправился зимовать в Антарктиду. Я плакал, я обиделся на папу за то, что он со мной не попрощался. Мне передали от него подарок, плюшевую игрушку с меня, пятилетнего, ростом, и я успокоился.
Меня воспитывали четыре женщины – две бабушки, мама и старшая сестра. Проживи отец дольше, я был бы другим. Он запрещал поощрять мои капризы. Он бы не позволил укутывать меня шарфами и, чуть что, таскать по врачам. Я рос толстым и взбалмошным. Воспитательницы строго следили, чтобы я, не дай бог, не простудился, и в то же время умилялись, когда я, накрывшись с головой одеялом и вооружившись фонариком, читал по ночам Фенимора Купера. К восьми годам я окончательно испортил глаза, с тех пор ношу очки, у меня минус семь.
По большому блату меня устроили в одну из лучших «английских» школ Москвы. Учился я с себе подобными маменькиными сынками. В нашей школе никто не курил и не ругался матом. Малышей встречали после занятий бонны, за старшеклассниками сановные папаши присылали служебные «Волги». Во дворе я гулял только с бабушками. На все лето уезжал вместе с мамой и сестрой в Сочи. Отец оставил с избытком средств на сберегательных книжках, денег хватило, чтобы изуродовать меня чрезмерной опекой.
Я вырос жирным и неповоротливым. Я инфантилен, я слеп без очков, я постоянно потею, я трус, я классический «ботаник». Одно хорошо – я трезво себя оцениваю с тех пор, как начал лысеть. Раньше я обижался на весь мир, считал себя непонятым гением. Слава богу, пришло то время, когда до меня дошло, что я вовсе не пуп земли, я пупок, я смешон и жалок.
Я «ботаник» по жизни и по образованию. Я окончил биофак МГУ. В универе я немного перевоспитался. На первом курсе, еще до начала занятий, на картошке, я впервые в жизни напился допьяна. Состояние опьянения мне не понравилось, но я приобрел новый жизненный опыт. На четвертом курсе, на сейшене по случаю дня рождения старосты группы, я в первый раз поцеловал девушку. Она обозвала меня жирным боровом и влепила пощечину, а я назвал ее дурой. Я был самым успевающим студентом на курсе, до залысин было еще далеко, я искренне считал себя будущим нобелевским лауреатом.
Бабушки умерли одна за другой незадолго до перестройки. Папина мама умерла в возрасте девяноста шести лет в ЦКБ. Бабушка со стороны матери отдала богу душу скоропостижно, на даче. Обе бабушки ушли в один и тот же июль. Я в это время был на практике в городе Энске, собирал гербарии таежных растений. Да простят меня за цинизм их бессмертные души, но, может, и к лучшему, что бабушки не дожили до перестройки. И одна, и вторая свято верили в идеи коммунизма. Я учился на третьем курсе, когда папина мама нашла у меня томик Библии, она рыдала белугой, боялась, что меня исключат из комсомола. А у маминой мамы над кроватью вместо иконы висел портрет Сталина.
В
В августе 91-го я, сестра и мама, мы всей семьей, пошли защищать Белый дом. Моя сестра – женщина полная, далеко не красавица. Она работала научным сотрудником в Ленинке и всем прочим развлечениям предпочитала чтение стихов. Она обожала Гумилева, боготворила Бродского. Не знаю, что в ней нашел бравый капитан первого ранга из города Владивостока. Капитан миноносца находился в Москве в служебной командировке, его угораздило приехать как раз к первому дню путча. Недолго думая, морской волк пошел защищать демократию и в «живом кольце» вокруг Белого дома познакомился с моей старшей сестрой. У них случилась любовь с первого взгляда. Он увез сестру на Дальний Восток, на их свадьбе во Владивостоке я не присутствовал, и мама не смогла уехать. Я заболел гриппом не вовремя, температура 40 держалась несколько дней, мама дежурила возле больного и до слез за меня переживала.
Через год у моей сорокалетней сестры родилась дочка. Маму как будто подменили. Я словно перестал для нее существовать. Вся Вселенная для моей мамы сжалась до размеров маленькой внучки. Мама уехала во Владивосток навсегда, я остался один.
Перед отъездом мама разделила наследство. Мне досталась квартира со всем содержимым, а нашу дачу мама продала и вырученные деньги увезла во Владивосток сестре. Дача у нас была отменная – гектар угодий, каменный дом, рядом озеро и всего в сорока километрах от московской кольцевой автодороги.
Я с трудом привыкал к самообслуживанию, а тут, как раз вовремя, грянули гайдаровские реформы. Рубль съеживался, как шагренева кожа, рос как на дрожжах доллар. Все, кто сумел найти другую работу, ушли с кафедры. Ассигнования на науку урезали, и мою кандидатскую «заморозили». Зарплаты лаборанта не хватало, чтобы доехать до работы. Я начал лысеть и расставаться с иллюзиями.
Я продал шкуру белого медведя из кабинета отца, вслед за шкурой отнес в комиссионку папино кожаное пальто. Мне удалось выгодно продать унты отца, тулуп и часть его библиотеки. Презирая себя, продал на Арбате звезду Героя. Арбатские купцы меня обманули, подсунули фальшивые доллары. Зато в одной из частных галерей мне отвалили целую кучу денег за подлинник Айвазовского.
Человек ко всему привыкает, даже к осознанию собственного ничтожества. Я терял самоуважение и продолжал продавать нажитое семьей. У меня хватило ума врать соседям и на работе, что деньгами якобы помогает муж сестры, шлет переводы. Разговаривая по межгороду с мамой, я врал, что получил грант и зарплату мне выдают долларами. С каждым годом мы созванивались все реже и реже. Дочка сестры, моя племянница, часто болела, и мои дорогие женщины так и не смогли приехать, навестить меня в Москву. А я даже не видел племянницу ни разу живьем, только на фотографиях. Мужа сестры сократили. Он устроился в рыболовецкий флот и, естественно, больше не ездил по служебным командировкам.
Близких друзей у меня никогда не было. Я пристрастился к фэнтези. Читал запоем про героев и принцесс, драконов и гоблинов, прятался в иллюзорном мире от суровой действительности. Иногда я таскался на работу, иногда гонял чаи с такими же толстыми, как сам, тетками и ругал вместе с ними Чубайса. Я регулярно относил в скупку или в комиссионку то одно, то другое из доставшегося в наследство имущества, тем и жил. Не шиковал, но и не бедствовал. Экономично расходуя доставшиеся от предков запасы, я протянул бы еще на том же уровне лет как минимум десять, если бы не Лариса.