А-Элита
Шрифт:
Дорогой я заглянул в магазин, купил вина для поросеночка и кусок замороженной говядины. Жевать по-прежнему не хотелось, но кто меня знает, а вдруг желудок потребует мяса. Чтобы оправдать покупку говядины, я спросил у девочки-поросеночка, умеет ли она готовить. Розовая свинка с напомаженными губками кивнула головкой.
В запущенной и пропахшей кислыми щами квартире сутенерша взяла с меня предоплату и оставила номер телефона, по которому я должен позвонить, ежели решу уйти раньше завтрашнего
В пропахшем щами притоне, к счастью, работал душ. Попрощавшись со свиноматкой-сутенершей, я велел девочке-поросеночку раздеться и как следует вымыться. Девочка попросила взять с собой в душ бутылку купленного мною вина, я разрешил.
Снимая с себя промокшие под ранним снегом одежды, я второй раз за сегодня вспомнил про зэков, которые вступают в половую связь с настоящими свиньями, и улыбнулся – иметь контакт с поросеночком в переносном смысле все же гораздо приятнее, чем в буквальном.
Я давно не имел самку, я дал проститутке две зеленые бумажки и попросил, чтобы она постаралась. Молодость вокзальной шлюхи вполне компенсировала издержки ее образа жизни. Она еще не успела превратиться в девочку-старушку, и даже ее зубы до сих пор миновал кариес. Я не боялся от нее заразиться венерическими заболеваниями или подхватить СПИД, инстинкты мне подсказывали, что сок жизни, дарующий мне энергию, способен одолеть любые болезни.
Самочка старалась самозабвенно. Она хрюкала, изображая экстаз, она всего меня облизала шершавым кончиком языка начиная от пальцев моих ног и заканчивая мочками ушей. Она прилежно и умело доминировала, а я не мог оторвать взгляда от ее шейки. Синие прожилки под тонкой бледно-розоватой кожицей возбуждали меня гораздо больше острых сосцов и детского лобка.
Я впервые был с самочкой значительно моложе себя, и я согласен с Набоковым – человекообразные поросята гораздо очаровательнее хрюшек постарше. Но я опытным путем убедился, что соитие с кем бы то ни было преступно даже сравнивать с наслаждением пития соков жизни.
Я с трудом удержался, чтобы не испить ее сразу. Я оставил ее на потом. Я велел ей спать и ушел на кухню, воняющую щами, дабы написать о сегодняшнем судьбоносном дне. Сейчас я закончу эпистолярное развлечение, вернусь к ней в постельку и позволю себе вкусить райское блаженство. Это станет моим новым, воистину божественным опытом, потому что, прикасаясь к ней губами, я не буду испытывать того привкуса отвращения, который имел место в случае с бандитским недорослем и водителем иномарки.
Завтра с утра я отправлюсь на Динамо. Я найду, я выслежу Ларису с Артуром, и им несдобровать! Я не стану убивать их сразу, пускай сначала отдадут деньги. Сумма в 40 000 долларов придумана не мной, но эта сумма меня вполне устроит. Я заставлю их дать мне 40 000, а после убью. Сначала Артура на глазах у Ларисы, а потом и бывшую жену, бывшую продавщицу
Я не знаю, где проведу следующую ночь, но я убежден, что участь жалкого бомжа мне не грозит. Я намереваюсь жить богато, долго, счастливо и ни в чем себе не отказывать.
Все! Нету мочи больше терпеть. Я долго оттягивал миг удовольствия, довольно на сегодня мемуаристики, возвращаюсь к своей свинке, в теплую постельку. Сейчас я разбужу ее и велю быть податливой, как воск, покорной, как глина. Я войду в нее и для начала нежно поцелую тонкую шейку, прильну губами к теплому розовому мрамору с голубыми прожилками. Губы почувствуют биение ее пульса, сначала я ласково прикушу ее хрупкую шейку, я медленно потяну зубами ее мраморную кожицу, я буду сдерживаться, играть с ее шеей, сколько смогу. Пишу, а сам дрожу от предвкушения счастья.
Единственное, что огорчает, – я не сообразил купить зубную щетку и пасту в ларьках у Ленинградского вокзала.
Я услышал, как поворачивается ключ в замке входных дверей, и проснулся.
Я отодвинулся от остывшей к утру молодой свинки, сел на ложе развратных наслаждений и накрыл одеялом посиневшего поросеночка, уже негодного к употреблению. Я укрыл прелестную покойницу с головой и расправил края одеяла, чтобы спрятать бурые пятна на подушке.
Замок открылся, и я услышал топот нескольких пар торопливых ног, а спустя секунды увидел двух мордастых мильтонов и свиноматку-сутенершу.
«Он снасильничал мою девочку!» – завизжала «мамочка», указывая на меня пальцем.
Я улыбнулся. Моим губам было немного больно, в уголках присохли коричневые корочки запекшейся крови. Я облизнул губы и спросил:
«Вы тоже хотите получить от меня сорок тысяч долларов?»
Они не поняли моего вопроса, и я сдернул одеяло с кровати. Мордастые мильтоны разинули рты, а «мамочка» завизжала так, как будто я уже вспарываю зубами ее дряблую шею.
Милиционер слева от «мамочки» потянулся к кобуре, и я...»
Лось уронил тетрадь, вскочил с полукресла. Тетрадь шлепнулась на столешницу антикварного столика, закрылась и свалилась на пол, на медвежью шкуру. Полукресло покачнулось, но устояло. А Лось побледнел и дрогнувшей рукой полез во внутренний карман кожанки.
– Лось, блин косой, ты че? – Под Думом застонала кровать. Дум рывком перевел свое мощное тело из положения лежа на боку в позицию сидя, спустив ноги на шкуру белого медведя. Пока садился, вырубил телевизор, бросил на подушку пульт, не глядя, схватил оружие. Дум глядел на Лося. Во все глаза. Оттопырив губу и разинув рот. – Ты че, в натуре, братан?..
– Надо линять, – дрожащая рука Лося вытащила из внутреннего кармана куртки гранату. Бледное лицо повернулось к Думу. – Линяем через окно.