А-Элита
Шрифт:
Жеваный полез за пазуху, я думаю, за оружием. Жеваный отступил на шаг, наткнулся на меня и чуть не упал. Он – чуть, а я потерял равновесие и свалился, а хохочущий оборванец, раскинув руки в стороны, как крылья, прыгнул.
Сумасшедший оборванец сбил Жеваного с ног и сам упал сверху. Опер упал на меня, и страшный бомж подмял под себя нас обоих. Я увидел прореху в нечесаной бороде, я не сразу понял, что это разинутый рот безумца. Из этого огромного рта тоже пахло гнилью. Бородатая голова с блюдцами выпученных глаз качнулась, желтые зубы едва не впились в шею Оперу. Жеваный каким-то чудом сумел
Острая боль разбудила во мне древний как мир животный страх, ужас плоти, страстное желание вырваться во что бы то ни стало из объятий бородатого чудовища.
Я не помню, каким образом мне удалось вылезти из-под пресса двоих борющихся мужчин. Не помню, как я выбрался с заброшенной стройплощадки, как отыскал дорогу к дому. Помню только кровь на прижатой к щеке ладони, шарахающихся от меня прохожих и свист ветра в ушах.
Очутившись дома, я запер дверь на все замки и задвижки, кое-как, держась за стенку, добрался до кухни, где припал к водопроводному крану. Я пил холодную воду, пока меня не затошнило. Я еле успел добраться до туалета, где меня вырвало, вывернуло наизнанку. Изнеможенный, я опустился на край ванны, посмотрел на свое отражение в зеркале.
Из зазеркалья в меня вглядывался лысый толстяк с распоротой щекой. Тварь дрожащая, которой не выжить в этой действительности. А если все равно не выжить, тогда зачем продлевать мучения? Толстяк в зеркале скосил глаза, обшарил взглядом полочку над раковиной. Его взгляд наткнулся на электробритву, и слюнявые губы улыбнулись – такой бритвой не вскроешь вены, а подходящей веревки, чтобы повеситься, чтобы выдержала жирную тушу, в доме точно нету.
Видеть собственное отражение, отождествлять себя с этим отвратительным созданием в зазеркалье было невыносимо. Я смежил веки. Я вернулся на кухню. Не открывая глаз, я нашарил шпингалеты на оконной раме. Я собирался открыть окно и выпрыгнуть с шестого этажа. От вечного покоя меня отделяли стекла и грань толщиной в подоконник.
Я вцепился в шпингалеты, я закинул ногу на подоконник и потерял сознание. Я не справился даже с таким простым делом, как самоубийство.
Сознание ко мне вернулось, когда на улице было уже темно. Я лежал на кухне, на липком линолеуме, и встать мне удалось не сразу.
Я не знаю, приходили бандиты или нет. Я не мог слышать их стук в дверь, я находился в забытьи, весь день и вечер я пролежал в обмороке.
Я не знаю, приходили из милиции или еще нет. Дежурный по отделению видел, как мы ушли вместе с Жеваным. Не знаю, нашли или нет труп Жеваного, но я не сомневаюсь, что чудовище в лохмотьях его загрызло.
Теперь я знаю, что существуют градации страха. Я боюсь думать о том, что, пока я лежал без чувств, ко мне приходил и скребся под дверью человекозверь, зубы которого оставили отметины на моей щеке.
Прошу верить моим записям! Я не сумасшедший! Мне плохо, у меня жар. Температуру я не мерил, но она очень высокая, я чувствую. Я очнулся после обморока, увидел на кухонном столе вчерашние записи и сел писать. Вчера я исповедовался бумаге и в результате сумел заснуть, и сию минуту глаза мои слипаются,
Зигмунд Фрейд назвал «катарсисом» один из методов своей психотерапии. В сочинении Аристотеля «Поэтика» то же понятие трактуется как «очищение», в том числе и при помощи страха. Чудо очищения произошло со мной в ночь со среды на четверг, с 23-го на 24-е октября. Засыпая, я молил провидение о смерти, а проснулся совершенно другим, жаждущим жить и наслаждаться!
Проснулся я засветло. Я спал, сидя за кухонным столом в неудобной позе, подложив руку под голову, но мышцы за ночь не затекли, и самочувствие было просто прекрасным.
Кухню и свои вчерашние записи я видел скверно, что меня, куру близорукую, нисколько не удивило. Я принялся искать очки и обалдел, когда выяснилось, что стекляшки у меня на переносице. Я снял очки, и мутная пелена спала с глаз! Я видел без очков лучше, чем до сего дня сквозь искажающие действительность стеклышки!
Я заснул в верхней одежде и в уличных ботинках, но разоблачаться и переобуваться не стал, поскольку сразу по пробуждении ощутил непреодолимо острую потребность в пище. Я чуть было не сорвал с петель дверцу холодильника.
Жмурясь от удовольствия, я съел кусок сырого мяса, слопал сырой антрекот, купленный днем во вторник в отделе «Кулинария» ближайшего супермаркета. Не пойму, отчего я раньше не пробовал есть сырое мясо, это так вкусно, не передать! Я съел замороженные пельмени из запасов в морозильнике. Они мне понравились меньше, чем антрекот, но и твердые мясные комочки в замороженном тесте имели свою прелесть, они хрустели на зубах, я их грыз и запивал простоквашей. Гораздо меньше удовольствия мне доставило поглощение сырой рыбы и постного творога, а овощи и фрукты я вообще больше не воспринимал как пищу.
Я массировал булькающий, требующий дополнительного сырья для переработки живот, а мои челюсти перемалывали последний кусочек сыра, когда раздался требовательный стук в дверь, что отделяла мою убогую келью от большого мира. Мне было совершенно все равно, кто пришел, бандиты или милиция. Пусть даже притащился человекозверь в своих мерзких лохмотьях. Слизывая с губ сырые крошки, я пошел открывать.
Это пришли бандиты. Стоило мне щелкнуть последней задвижкой, как стриженые молодчики гурьбой повалили в прихожую, оттесняя меня к коридорчику в единственную комнату. Последний запирал входную дверь, а первый в это же время схватил меня за грудки и начал орать.
Не имею возможности воспроизвести его ор, я его не слушал, не вникал в смысл. Он брызгал слюной мне в лицо, теребил одежду у меня на груди, а во мне закипала дикая злоба. Я их ненавидел, этих новых хозяйчиков новой России, где интеллигент в пятом колене вынужден влачить жалкое и бесправное существование, а этим выродкам все можно и все дозволено. Мой прадед коллекционировал живопись, мой дед проектировал Днепрогэс, отец носил звезду Героя, а этих зачали пьяные свиньи, давя клопов на грязных простынях. Я прилежно учился в школе, я корпел за конспектами в университете, а эти щупали подружек на дискотеках и лакали портвейн.