Адюльтер
Шрифт:
Бывать на таких мероприятиях – значит поддерживать свой статус и доказывать свою значимость. Время от времени наша газета помещает репортажи о подобных вечерах, и на следующий же день нам начинают звонить помощники важных людей, спрашивая, будут ли напечатаны фотографии их патронов, и сообщая, что будут очень благодарны за это. Ибо удостоиться приглашения – хорошо, а убедиться, что твое присутствие было должным образом отмечено, – еще лучше. И нет более убедительного доказательства этому, чем напечатанные в газете два дня спустя снимки, на которых предстанешь в специально сшитом по такому случаю костюме (пусть ты никогда в этом не признаешься) и с отработанной на бесчисленных презентациях, приемах и фуршетах улыбкой на устах. Слава богу, не
Створки лифта раздвигаются. В холле два или три фотографа. Мы идем в главный зал, откуда открывается круговая панорама Женевы. Кажется, будто неизменная туча решила немного подыграть Дариюсу и немного приподняла свой пепельно-серый покров – внизу стало видно море огней.
Не хочу тут застревать надолго, говорю я мужу. И, стараясь стряхнуть напряжение, произношу это как-то очень напористо.
– Уйдем, как скажешь, – отвечает он.
В эти минуты мы с ним заняты тем, что беспрерывно здороваемся с бесконечным количеством людей, которые ведут себя так, будто я – их ближайшая, закадычнейшая подруга. Я отвечаю тем же, хотя не знаю даже, как их зовут. Если беседа грозит затянуться, применяю испытанный прием – представляю мужа и замолкаю. Он называет свое имя и получает в ответ имя собеседника. Услышав, я подхватываю громко и вслух: «Милый, неужели ты не помнишь такого-то?»
Вот ведь какой цинизм с моей стороны!
Но вот приветствия окончены, мы отходим в угол, и я жалуюсь: «Что за страсть такая у людей допытываться, помним ли мы их?» Прямо удушье нападает от этого. Каждый считает себя достаточно значительной персоной, чтобы его имя и черты раскаленным железом врезались в память мне, в силу своей профессии знакомящейся ежедневно с новыми людьми.
– Будь снисходительна: они пришли развлечься.
Муж не знает, о чем говорит. Они не развлекаются, а всего лишь делают вид, потому что именно «вид» важнее всего для них: вид, внимание окружающих и, если повезет, полезное и выгодное знакомство. И судьба этих людей, которые, вступая на красную ковровую дорожку, считают себя хозяевами жизни, зависит от мелкой газетной сошки. От человека, чья профессия называется «верстальщик»: получив фотографии по электронной почте, это он решает, должны ли они появиться в нашем маленьком, традиционном, опутанном условностями мире – или нет. Это он размещает заинтересовавшие его снимки на странице, оставив место для общего плана этого празднества (приема, презентации, фуршета). И там, среди множества неизвестных лиц тех, кто считает себя необычайно значительными, можно будет – если немного повезет – узнать два-три знакомых.
Дариюс поднимается на сцену и начинает делиться воспоминаниями обо всех тех знаменитостях, которых ему пришлось интервьюировать в своей программе за десять лет. Напряжение немного отпускает меня, и мы с мужем подходим к окну. Потому что мой внутренний радар засек присутствие Якоба и Марианны Кёниг. Я хочу держаться от них подальше – полагаю, что и Якоб тоже.
– Тебе не по себе?
Я так и знала. Кто ты сегодня – доктор Джекил или мистер Хайд? Виктор Франкенштейн или его монстр?
Нет, любовь моя. Все в порядке. Просто я хочу оказаться подальше от того, с кем переспала вчера в номере отеля. Подозреваю, что всем в этом зале все известно, ведь слово «любовники» на лбу у нас написано.
Но улыбаюсь и отвечаю, что, как ему слишком даже хорошо известно, мне уже не по возрасту бывать на таких вечерах. Как бы я хотела сейчас оказаться дома и заниматься нашими детьми, оставленными на попечение няньки. Я почти не пью, я смущаюсь от такого множества людей, с которыми надо здороваться и вести разговор, притворяться, что мне интересно, и на вопрос отвечать вопросом, чтобы можно было наконец положить в рот закуску и спокойно сжевать ее, не боясь показаться скверно воспитанным человеком.
На спустившемся экране появляется нарезка –
Kак известно, в нашем городе всегда найдется какая-нибудь знаменитость, и ее участие в программе – обязательно.
– Пойдем отсюда, а? Он уже видел тебя. Считай, мы исполнили наш светский долг. Давай возьмем напрокат какой-нибудь фильм и проведем вечер дома, вдвоем.
Нет. Побудем еще, потому что Якоб и Марианна Кёниг тоже здесь. Если уйдем, не дожидаясь конца торжества, это может вызвать подозрения. Дариюc меж тем приглашает на сцену тех, кто принимал участие в его программе, и они вкратце делятся впечатлениями об этом событии.
Помереть со скуки. Мужчины, оказавшиеся здесь в одиночестве, вертят головой, высматривая женщин без спутников. А женщины разглядывают друг друга – кто как одет и накрашен, какой у кого муж или любовник.
Погруженная в полнейшее безмыслие, я смотрю на город за панорамными окнами. И жду, когда наконец прилично будет тихо и незаметно удалиться отсюда, не вызывая ничьих подозрений.
– Тебя зовут!
Меня?!
– Да, любовь моя, он зовет тебя.
Дариюс, оказывается, только что пригласил меня подняться на сцену, а я не слышала. Да, я однажды была в его программе вместе с бывшим президентом Швейцарии: мы говорили о правах человека. Но я совсем не так влиятельна и значительна. И потом, меня ведь не предупредили, я не готовилась и не знаю, что сказать.
Однако ведущий подает мне знаки. Все вокруг смотрят на меня с улыбкой. И я направляюсь к сцене – уже внутренне собравшись и в глубине души ликуя оттого, что вот Марианну-то не вызвали на сцену. Не вызвали и не вызовут. И Якоба тоже, поскольку по замыслу устроителей вечер должен быть приятным, а значит, свободным от политических высказываний.
Я поднимаюсь на импровизированную сцену, целую Дариюса и начинаю рассказывать нечто неинтересное о той давней передаче. Мужчины в зале продолжают свою бесшумную охоту на женщин, а те по-прежнему оценивающе оглядывают друг друга. Те, кто поближе, изображают внимание к тому, что я говорю. Перевожу взгляд на мужа: все знают, что на публичных выступлениях надо выбрать кого-нибудь из публики и обращаться к нему: это помогает.
И вдруг замечаю такое, чего не может быть никогда: рядом с ним оказываются Якоб и Марианна Кёниги. Все это произошло минуты за две – столько времени потребовалось мне, чтобы подняться на сцену и начать речь: меж тем официанты уже начали сновать по залу, и присутствующие отвели глаза от сцены в поисках чего-нибудь более привлекательного.
Поспешно закругляюсь и благодарю за внимание. Присутствующие аплодируют. Дариюс целует меня в щечку. Пробираюсь туда, где стоят мой муж и супруги Кёниги, но путь мне заступают люди, которые хвалят меня за то, чего я не говорила, утверждают, что я выступала замечательно, что они очарованы моими очерками о шаманизме, предлагают новые темы, протягивают свои визитные карточки и скромно рекомендуют себя в качестве «источников» для того, что может быть «очень интересно для меня». Все это продолжается не меньше десяти минут. Когда я уже завершила свою миссию и приближаюсь к тому месту, где стояла раньше, пока его не заняли, вижу, что все трое улыбаются. Они поздравляют меня, говорят, что я просто создана для публичных выступлений, а потом я слышу приговор:
– Я объяснял, что ты устала, а наши дети – с нянькой, но мадам Кёниг непременно хочет, чтобы мы поужинали сегодня вместе.
– Вот именно: непременно. Здесь ведь никто не ужинает, не правда ли? – подхватывает Марианна.
На лице Якоба застыла фальшивая улыбка: он покорен, как барашек, которого тащат на бойню.
В долю секунды в голове проносятся двести тысяч предлогов отказаться. Но зачем? У меня с собой – отличная доза порошка, вполне готового к употреблению, и не будет более благоприятного момента узнать, готова ли я выполнить мой план.