Агентурная сеть
Шрифт:
От этих слов кровь отхлынула в обратном направлении. Псевдоопьянение мгновенно прошло, голова стала холодной и ясной. На память пришли услышанные когда-то слова: хлебнул много, а стал трезвее!
— То есть как это — забрать? — удивляясь своему внезапному спокойствию, спросил я. — Без согласия моего руководства?
Я не случайно задал этот вопрос. Хоть я и возглавлял резидентуру внешней разведки, но считался резидентом не Первого главного управления, а всего КГБ! А потому судьбу мою могло решать только руководство этого ведомства! И заблаговременное согласие
— О каком таком согласии может идти речь? — Заведующий сектором посмотрел на меня, как на наивного мальчишку. — Где это вы видели, чтобы ЦК согласовывал с кем-то свои решения? Разве КГБ не подчиняется Центральному Комитету?
Я как-то пропустил мимо ушей намек на всесилие Старой площади, уловив в его словах главное: с моим руководством никто не советовался, и следовательно, от меня не отступились, не бросили на растерзание! Теперь можно было поспорить, а при случае даже огрызнуться.
— Вы сказали, что все факты подтвердились. И даже более того. Следует ли это понимать так, что Драгин в страну не вернется?
Заведующий сектором в очередной раз посмотрел на меня, как на несмышленыша. И сказал, словно вколотил гвозди в доску:
— Драгин вернется! И проведет перевыборную кампанию! И даже будет переизбран на новый срок! А через год уедет по состоянию здоровья.
— А почему не сейчас? — спросил я, поскольку мне были глубоко безразличны все эти номенклатурные игры. — Он же совершил подлог, который мог привести к межгосударственным осложнениям!
— Запомните: никакого подлога не было! — резко сказал заведующий сектором. — Была элементарная техническая ошибка. Бухгалтер торгпредства перепутал номер валютного счета, и он за это будет наказан! А секретарь парткома здесь абсолютно ни при чем!
Ах вот как! Значит, он решил все свалить на одного Исакова, а Драгина представить невинной жертвой недоразумения?! Но как же сам факт перевода валюты со счета торгпредства? А приобретенные дорогие вещи?
— Но он же купил различных товаров почти на три тысячи долларов! — напомнил я. — Это что, тоже «техническая ошибка»?!
— Драгин возместит невольно нанесенный ущерб. А торгпред направит в банк письмо с извинениями и попросит исправить ошибку. И давайте поставим на этом точку.
— Но почему отвечать должен один Исаков? Они же химичили вместе! — не унимался я, хотя Гладышев уже давно толкал меня под столом ногой, давая понять, что мне не следует продолжать эту полемику.
— Послушайте, товарищ Вдовин, — официальным тоном заговорил со мной заведующий сектором. — Вот вы недавно откомандировали из страны гинеколога, который занимался подпольной практикой. И правильно сделали! Можете хоть каждую неделю отправлять из страны специалистов, нарушающих нормы поведения. Мы всегда вас поддержим. Но я категорически вам не советую компрометировать партию!
— Позвольте
— Молодой человек, — снова напомнил мне о разнице в летах и жизненном опыте заведующий сектором, — я почти сорок лет в партии. Вступил в самом начале войны, на фронте. За свою долгую жизнь повидал если не все, то очень многое. Послушайтесь меня, старика, и выкиньте из головы эти демагогические штучки! Устав, конечно, один, но надо уметь его читать!
Что я мог ему на это ответить?
— А теперь у меня вопрос к вам, Евгений Павлович, — переключился на посла заведующий сектором, и я заметил, как Гладышев невольно съежился под его взглядом. — Как могло случиться, что резиденту КГБ удалось вас завербовать?
Теперь пришел черед удивляться Гладышеву. Я увидел, как его лицо побагровело, и понял, что и ему кровь ударила в голову.
— Простите, не понял! — совсем, как я несколько минут назад, только слегка дрогнувшим голосом, сказал Гладышев.
— Вот и мы в Центральном Комитете не поняли, как это вас угораздило написать в КГБ донос на секретаря партийного комитета?! То есть на человека, входящего в номенклатуру секретариата ЦК!
— Никаких доносов я не писал! — возмутился Гладышев. — Я высказал свое личное мнение и до сих пор продолжаю его придерживаться!
Если бы не своеобразие переживаемого нами момента, я бы, наверное, зааплодировал. Но обстановка явно не располагала к такому бурному проявлению чувств. И тем не менее я оценил твердость духа посла и его принципиальность в беседе, которая могла стоить ему если не карьеры, то по крайней мере высочайшего расположения Инстанции.
— Ну ладно, — неожиданно миролюбивым тоном произнес заведующий сектором, — надеюсь, вы сделаете надлежащие выводы из этой беседы.
Нам оставалось только гадать: то ли он отступил перед нашей монолитной позицией, то ли эта старая лиса, поднаторевшая в делах подобного рода, решила не создавать конфликтную ситуацию, а по возвращении в Москву сделать соответствующие оргвыводы.
И вот наступил день, когда советская правительственная делегация на сессии ОАЕ должна была возвращаться в Москву.
Накануне отлета глава делегации провел совещание руководящего состава посольства и других советских учреждений. Он подробно рассказал о работе сессии, о своих беседах с главами африканских делегаций, контактах с присутствовавшими на сессии представителями западных стран.
Дипломаты, сотрудники торгпредства и аппарата экономического советника слушали его с большим интересом, а я откровенно скучал, потому что в этой информации для меня не было ничего нового: наши шифртелеграммы, составленные на основе сведений, поступивших от многочисленных агентов в тех же самых делегациях, были намного содержательнее и существенно отличались от той «лапши», которую главы иностранных делегаций навешали на уши заместителю министра.