Аконит

Мадир Ирена

– Кто знает об этом проходе? – тихо спросил Джон.

– Семья, слуги, соседи. Тут же и другие калитки. Запасные выходы. Такие делали почти во всех подобных районах, – шмыгнула носом Кора. – Что ж, надо взять его в руки…

Надо. Чтобы перенести. Она бы с удовольствием свалила эту «честь» на Джона, но ему нельзя было касаться цветка. Аура магов сильна, они оставляют после себя весьма явные отпечатки. А Кора могла даже весь цветок облапать, ее следы можно было хотя бы объяснить: она же и должна найти его утром.

Неспешно опустившись,

она подобрала соцветие, придерживая за самый кончик. Вряд ли он ядовит, но касаться аконита было страшновато. Вот только… Это не был аконит. Стоило Коре дотронуться, соцветие покрылось рябью, а когда растение уже оказалось у нее в руке, аконит окончательно потерял прежний вид.

Это все еще был цветок, но другой.

– Сирень, – выдохнула Кора.

15. Сирень и могила

Кора вернулась домой через коридор для слуг, встретившись по пути с Эммой. Та сочла сирень подарком кавалера, и спорить с таким предположением не было смысла. Поднявшись в спальню, Кора сразу же заперла дверь и ворвалась в ванную, чтобы раскрыть окно. Она положила сирень к стене Аконита, а сама, по пути стягивая пиджак, вернулась в спальню, чтобы захватить книгу по флориографии.

Когда Кора вновь вошла в ванную комнату, Джон уже сидел на полу, побоявшись испачкать подушки грязью, собранной на улицах Клоаки. Запах смога, пропитавший одежду, еще отчетливо чувствовался. Кора нервно мотнула головой, пытаясь избавиться от вони, и продолжила дрожащими руками пролистывать страницы. Она делала это так резко, что едва не разрывала бумагу.

– Давай я, – Джон протянул руку, предлагая передать ему книгу.

Кора протянула ему том, переключившись на тревожную ходьбу вокруг ванной. Чтобы хоть куда-то деть трясущиеся пальцы, она принялась расплетать косу. Пряди путались, и Кора без жалости тянула их, невзирая на боль.

Джон листал страницы куда лучше, правда, делал это заторможенно. Видимо, его нервозность проявлялась именно так.

– Ну что там?

– Сирень… Сирень – символ первой любви. – От движения головой стекла очков сверкнули, отразив свет лампы.

– А про цвет?

– У нас какая? Лиловая или фиолетовая?

– Прочитай оба варианта.

– Фиолетовая сирень означает признание в любви – «сердце вверяю». А лиловая… лиловая о воспоминаниях первой любви. «Лиловая сирень задает вопрос от дарителя: любишь ли ты меня до сих пор?» – зачитал Джон.

– Что за бред? – Кора помотала головой, и расплетенные волосы ударили по щекам и плечам.

– Может, чья-то неудачная шутка?

– Нет, нет. Я так не думаю. Просто… Либо Аконит признается мне в любви, либо… Воспоминания? Первая любовь? – дыхание сперло. – Я и не влюблялась… Только… разве что… Но это же детская…

– Корри? – Джон отложил чтение, поднялся и подошел к ней, придерживая ее дрожащие плечи. И Кора снова оперлась на него, понимая, что колени ее вот-вот подогнутся.

– Первый… Этого же не может быть? Это же бред, да? Гил же не мог… Но он знал бы о проходе.

Забор заделали, но про калитку он тоже знал, да? Первый… Первый милостивый…

Кора почувствовала, как голова закружилась сильнее. Перед глазами потемнело и вспыхнули пятна, в ушах протяжно и пискляво зазвенело.

– Взгляд… Этот взгляд… – бормотала она бессвязно, цепляясь за Джона.

Память угодливо воскресила события почти трехдекадной давности, как Кора, лежа в грязи, смотрела на Аконита и как он смотрел на нее. Она сразу почувствовала что-то, но не смогла понять, а теперь вдруг все стало ясно: он ее узнал. Его взгляд. Он узнал Кору!

Аконит был высоким. Прямо как дядюшка Крис. А сын пошел в отца.

Светлые волосы, цвет которых искажался во тьме и казался то пепельным, то русым. А может, они были пшеничными? Как когда-то у Кристофера…

Но Гил мертв. Он мертв! Его изувеченное тело похоронили в закрытом гробу.

Гил мертв. Его забрал Людоед, он отрубил ему ногу, он…

Отрубил ему ногу.

Даже лучший протез не обеспечит полную подвижность. Только маги могут успешно это регулировать, а вот для немагов… Они прихрамывают.

Кора хватала воздух ртом, вцепившись в кисти Джона. Она наверняка расцарапала ему кожу. Слезы лились по лицу потоком, смывая всю пыль. Всхлипы были тихими, потому что дышать, глотать воздух было тяжело.

– Я поняла, – на грани слышимости просипела Кора. – Я поняла.

– Что? О чем ты? Хадс! Корри, посмотри на меня, прошу, – Джон поднял одну руку. Его теплая ладонь накрыла ее щеку, заставляя голову повернуться, приподняться.

Кора смотрела на него, но не видела из-за пелены слез. Она едва смогла вымолвить:

– Гил, – и все поплыло куда-то, а едва слышимый голос Джона утонул в черноте.

* * *

Корри сидела сбоку от письменного стола. Ее ноги не доставали до пола, и она мотала ими туда-сюда, следя за тем, как из-под подола выглядывают оборочки носков. Правая рука сжимала десертную ложечку, которой было очень удобно отделять от фисташкового пирожного кусочки, рядом стояла чашка с золотой окантовкой и рисунком нежного пиона, а внутри еще оставалось теплое какао.

Приходилось молчать, ожидая, когда Гил закончит писать. Он писал отрывисто и быстро, то и дело резко черкая по бумаге. Из-за того, что он был левшой, не засохшие чернила немного смазывались.

– Почему ты не пишешь правой? – нахмурилась Корри.

– А ты пробовала писать левой? – усмехнулся Гил, поднимая взгляд. От холодного света лампы его глаза казались насыщенно-голубыми и будто немного сияли.

– Зачем? Я же пишу правой, – пожала Корри плечами. Ей было почти десять, и она давно научилась выводить буквы так, чтобы почерк удовлетворял ее гувернантку.

– А я пишу левой, потому что научился писать до того, как пошел в школу, Бельчонок, и привык использовать именно левую руку. Она всегда была у меня ведущей.