Аконит
Шрифт:
– Ведущей? Это как?
– Ну… Ты вот ешь пирожное, – Гил кивнул в сторону блюдца на краю стола, – ложечкой, которую держишь правой рукой. Тебе так удобно, потому что у тебя эта рука – ведущая. Понимаешь?
– Ага, – согласилась Корри, – но когда мы на обеде, я держу вилку левой рукой.
– А нож правой. Потому что орудовать ножом куда сложнее, чем наколоть что-то на вилку, – Гил отвлекся от выполнения задания и откинулся на спинку стула, широко улыбаясь.
Ему было четырнадцать, и этой зимой он стал ужасающе быстро вытягиваться, а еще иногда его голос пищал или гудел. Дядюшка Крис сказал, что так
– А когда ешь, ты держишь нож левой? – уточнила она.
– Если в гостях, то нет, – вздохнул Гил, – это вопрос этикета. А когда дома, то да, Корри. Нож я держу в левой руке. Так проще резать.
* * *
Сознание возвращалось неприятными рывками, будто кто-то вытягивал его из темноты. Стоило ей приоткрыть глаза, как Кора увидела перед собой лицо Джона. Он склонился над ней, его левая рука придерживала ее затылок, а правая обвила талию.
– Я в порядке, – пробормотала Кора, сжимая его плечо и пытаясь вернуть себе устойчивость. – Мне нужно… в комнату, там…
– Хадс! Ты только что упала в обморок, давай ты сначала успокоишься, ладно?
– Я спокойна…
– И в порядке, ну да, – иронично отозвался Джон. – Присядь.
Кора вяло помотала головой. Тогда он поднял ее на руки, заставив тихо пискнуть от неожиданности и обхватить его шею. Все же к лучшему, потому что пятна еще мелькали в глазах, а в висках стучало, так что Кора вполне могла не осилить и одного шага.
Когда Джон опустил ее на подушки, она не сразу разомкнула объятия, на мгновение прижавшись к нему чуть теснее, чем позволяли приличия. Кора жадно вдохнула. Вдохнула его запах, который проступал сквозь вонь, прилипшую к ним в Клоаке.
Бергамот был еле заметен. Смог впитался в ткань пиджака, едва слышно отдававший духами из цветочной и древесной композиции. Сильнее всего ощущался аромат дорогих сигарет со сладковатым привкусом специй. Кора сосредоточилась на этом запахе, прикрыла глаза и наконец разжала руки, откидываясь на стену.
– Корри, – Джон ласково провел ладонью по ее волосам, – что мне сделать, чтобы тебе стало лучше?
Она слабо улыбнулась, приоткрыв глаза:
– Нужно кое-что проверить. Принеси, пожалуйста, сиреневую коробку из моей спальни. Она под кроватью. Осторожно, возможно, там пыльно.
– Я жил у Клоаки, думаешь, меня напугает пыль? – фыркнул Джон, ободряюще усмехнувшись.
Когда он вернулся и поставил на пол коробку со следами его пальцев, Кора неуверенно замерла. Она не доставала ее очень давно. Это была не просто коробка, это были ее воспоминания о Гиле, собранные после похорон. Там не хранилось жутких статей о Людоеде, там жили только радостные воспоминания, тревожить которые было страшно.
Последний раз коробку вытащили на свет, когда Коре исполнилось четырнадцать. Она вдруг стала ровесницей Гила, погибшего в этом возрасте. Она перебирала редкие артефакты детства, хранившие следы друга, пока слезы не начали душить, а прекрасные воспоминания не начали дробиться под натиском недавно найденных статей с заголовками вроде «Несчастье в семье Хантмэнов».
С тех пор Кора не заглядывала в коробку, боясь потревожить память о Гиле. Впрочем, она и так часто вспоминала его. Дом по
Бережно, одними кончиками пальцев, Кора сняла крышку, заглядывая внутрь. Первой ее встретила бумажная копия изображения, сделанного с помощью кристалла. Цвета поблекли, а лица стали мутными.
Там, на изображении, было лето, дом в конце улицы и сморщенная старушка, счастливо сверкающая беззубой улыбкой. Имени ее Кора не помнила, но она всегда называла ее «бабулей Кэт», потому что у нее было целых пять кошек, а у Коры ни одной. Старушка стояла посередине, положив тонкие руки на плечи двух детей: Гила и Корри.
Румяная Корри, низенькая и пухлая, как пончик, с большими бантами, прижимала к себе обалдевшую от таких бескомпромиссных объятий кошку с белым пятнышком на лбу. Ее звали Звездочкой, и незадолго до того она пропала, но юные детективы нашли и вернули кошку. Корри в той истории заработала ссадину на коленке, которую упорно расковыривала каждый раз, когда та покрывалась корочкой. А все ради того, чтобы заполучить «боевой шрам». Он до сих пор остался на ее левом колене слабо заметным белесым пятнышком.
Худощавый Гил с золотистой смуглой кожей и светлыми волосами широко улыбался. Прямой нос из-за приподнятой головы казался вздернутым. Левая рука была перемотана бинтом чуть выше локтя – место полученной раны. Перелезая через старый забор, Корри едва не завалилась на штырь недостроенного фундамента соседского флигеля. К счастью, Гил вовремя ее оттолкнул, и та отделалась содранной коленкой, а вот Гил все же порезался.
Но все было чепухой, ведь они спасали кошку, запутавшуюся в сетке. И спасли! Она сидела там не меньше суток, а потом долго хромала на переднюю лапку. Бабуля Кэт рассыпалась в благодарностях, а Звездочка сыто облизывалась – это было лучшей наградой для маленьких детективов.
На следующий день после спасения кошки сын бабули Кэт сделал изображение. Его он вручил Гилу, а тот, изготовив копию, подарил ее Корри.
– Это… Гилберт Хантмэн? – осторожно спросил Джон, опускаясь на подушку.
– Тут ему девять, – пробормотала Кора.
Она смотрела на его мутное лицо, пытаясь представить, как бы он выглядел повзрослевшим. Гил всегда был худощавым, а в подростковом возрасте, когда начал вытягиваться, стал еще уже. Но Аконит был более массивным, а может, так только казалось из-за плаща?
Лицо. Какое теперь у Гила лицо? Светлые глаза. Такие же ли они голубые, как небо, какими были когда-то? Его кожа наверняка золотистая, смуглая, не успевшая сбросить налет загара даже за зиму. Волосы желтоватые, короткие, казавшиеся платиновыми в темноте, под тусклым холодным светом фонарей и Каламитаса. Нос прямой, хоть и скрыт маской. Детали. Все детали, которые никак не складывались в единый портрет.
– А это?.. – Джон заглянул в коробку.
– Открытки, – выдохнула Кора.
Они были вложены в книгу сказок ровно на той странице, где говорилось о Великом Лесе, в котором водились многочисленные духи. В детстве Кора одновременно боялась той страницы и тянулась к ней. Завораживающее изображение оленя, одержимого духом, который пробрался в его тело, пугало и манило. Величавое животное стояло в тени, но глаза его ярко сияли. Гил говорил, что у всех, чье тело занял дух, светятся глаза, ибо дух не что иное, как Искра человеческой души.