Алая графиня
Шрифт:
Милый мальчик со скучающим лицом повторил вопрос: как я выбралась из Равальдино?
Произнося эти слова, он повернул колесо, похожее на штурвал. Металл зазвенел, дерево заскрипело. Руки поднялись, вслед за ними к потолку потянулись локти и плечи. Они вывернулись под столь неестественным углом, что боль в тот же миг сделалась невыносимой. Кости с такой силой натягивали кожу, что мне казалось, будто она вот-вот лопнет. Я невольно закричала, вытягиваясь еще сильнее.
Когда кусок железа, привязанный к ногам, оторвался от пола, я вопила во весь голос. Теперь
Одного этого хватило бы, чтобы я заговорила, однако мой милый мальчик показал еще не все. Он снова крутанул колесо, и мои запястья коснулись потолка. Мне казалось, что я не в силах вытерпеть больше… пока мальчик не отпустил колесо. Цепь с грохотом поехала вниз вместе со мной, а в следующий миг палач еще раз повернул свой штурвал и резко вздернул меня в воздух посередине падения.
Я не могла отвечать ни на какие вопросы — боль затопила весь мир, не оставив места ни для палача, ни для тюрьмы, ни для меня лично.
Наверное, я лишилась сознания, потому что, когда пришла в себя, была ночь и солдаты уже ушли. Маленький очаг, от которого шло слабенькое тепло, пока палачи делали свою работу, стал холодным и черным, вокруг не было ничего, кроме стонов страдальцев.
Я поняла, что лежу на полу, а мои лодыжки прикованы к стене. Хотя меня сняли со страппадо, оно продолжало делать свое дело. Каждая косточка, каждый мускул в теле дрожали и вскрикивали от малейшего движения. Однако боль вынудила меня пошевелиться. Стиснув зубы, я села, привалилась спиной к сырой стенке и вытянула перед собой закованные ноги. Лишь теперь я поняла, что не знаю не только времени суток, но и того, провела ли в подвале день или неделю. Искаженные воспоминания расплывались.
Порошок уже не действовал, зато сохранилось ощущение полного освобождения и облегчения. Вероятно, я поступила глупо, не воспользовавшись возможностью и не убив Чезаре, но меня это не волновало. Как я, Джироламо и Катерина, он тоже был ранен в самое сердце, и мне оставалось лишь молиться, чтобы Борджа прожил достаточно долго, осознал свое злобное горе и сумел избавиться от него.
Я услышала писк и вздрогнула, когда по ногам пронеслась пара крыс. Если бы я могла, то подняла бы руку и прогнала их.
А так я лишь закрыла глаза и шепотом обратилась к ангелу:
— Если ты действительно существуешь, то должен появиться сейчас. Ведь я уже повинуюсь тебе. Подари мне хотя бы это, прежде чем я увижу палача.
В ответ послышался топот крысиных лапок по камням и слабые рыдания кого-то из моих товарищей по несчастью, кто умолял Господа послать ему смерть. Я привалилась головой к холодному камню в надежде заснуть. Крысиный писк становился все громче, но ни один грызун не приближался ко мне.
Вероятно, я задремала, потому что, когда снова открыла глаза, эти звуки сменились женским плачем.
Я оказалась уже не в подвале дома Нумаи, а во дворце, где была всего однажды, после смерти герцога Галеаццо, — в шикарной спальне Сфорца,
Однако в спальне праздничное пение заглушали пронзительные крики. Сидя на полу у массивной кровати, я наблюдала, как охваченный вожделением герцог со спущенными рейтузами бьет молодую женщину, подмяв ее под себя. Я находилась слишком низко, чтобы рассмотреть ее лицо. Галеаццо высоко задрал юбки, обнажил белую плоть от бедра до пятки и втиснулся между ее ногами.
— Второго раза я не потерплю! — прорычала женщина по-французски. — Клянусь, я убью тебя! За мое бесчестье ты заплатишь жизнью!
Галеаццо снова ударил ее, затем с бешеной силой вошел в плоть. Он придавил жертву своим весом, зажал ей рот рукой и начал совершать ритмичные движения.
Только теперь я осознала, что еще один голос — высокий, явно детский — все это время кричал по-французски:
— Маман! Маман! Прекратите, месье, ей же больно!
Я наблюдала, как худенький мальчик пробежал мимо меня к кровати и попытался оттащить герцога от матери.
— Оставьте ее! — кричал он. — Умоляю!
Герцог протянул за спину свободную руку и ударил мальчика в челюсть. Тот отшатнулся, не в силах выдержать удар, и упал на пол.
Я заплакала и завопила:
— Перестань! Помогите кто-нибудь! — Я не сразу поняла, что кричу по-французски, как и мальчик. Я силилась поднять руку, ногу, но пронзительная боль не давала пошевелиться.
Мальчик снова вскочил на ноги. Я испугалась за этого милого ребенка лет десяти, худенького и высокого для своего возраста, с карими глазами орехового оттенка и каштановыми волосами.
«Как он похож на Маттео», — подумала я, а в следующий миг увидела кровь у него на верхней губе, рассеченной ровно посередине.
Я беспомощно смотрела, как Маттео быстро оглядел комнату и схватил со стола у камина тяжелый золотой подсвечник. Он снова кинулся к герцогу Галеаццо и на этот раз ударил его по затылку. Тот взревел и развернулся, собираясь отнять у мальчика оружие.
Маттео ударил герцога во второй раз с такой силой, что подсвечник завибрировал, издавая протяжный металлический гул. Насильник упал и замер, а женщина выбралась из-под его обмякшего тела.
— Гийом, — произнесла она, протягивая к мальчику руки. — Мой спаситель! — Они обнялись, обливаясь слезами.
Женщина была красивой, с черными волосами и бровями, с запоминающимся лицом. Сначала мне показалось, что я вижу себя, однако имелись некоторые отличия. Такие платье и прическа, как у нее, давно уже вышли из моды. Линия скул и подбородка несколько отличалась от моей.
Она выпустила сына из объятий, плюнула на неподвижное тело герцога и прошипела ему в ухо:
— Она твоя, и ты это знаешь. Из-за тебя я лишилась мужа, потеряла все! А ты не хочешь признавать собственного ребенка?! — Затем женщина обернулась, протянула руки ко мне и позвала: — Дезире, детка, надо спешить! Здесь нам никто не поможет!