Алая графиня
Шрифт:
Когда Бона обернулась, чтобы пожелать мужу спокойной ночи, он поднял голову, сверкнул осоловевшими от выпивки глазами и сказал:
— Она останется. Ты можешь идти, но она должна остаться.
До сих пор Галеаццо никогда не высказывал подобных пожеланий.
Мы с Боной встревожились, а герцог повторил:
— Она останется. А ты пошли горничную за теми картами, которые подарил тебе Лоренцо.
Бона замешкалась и бросила на меня полный ужаса взгляд, а герцог грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули пустые тарелки.
В наступившей тишине я обратилась
— Прошу прощения, ваша светлость, карты лежат в ваших покоях, в сундуке у моей кровати.
Бона посмотрела на меня так, словно я была самим дьяволом во плоти, явившимся по ее душу. Не говоря ни слова, она опустилась перед мужем в реверансе и ушла, уводя за собой детей. Катерина на секунду задержалась рядом со мной и покинула столовую последней. На ее лице отражалось разом и любопытство, и непонятная тревога. Я неловко топталась у двери минут пятнадцать. Герцог и его пьяные братья не обращали на меня внимания, только их голоса становились все громче и развязнее. Когда Франческа наконец-то явилась с бархатной коробкой, украшенной алмазами, мое беспокойство усилилось.
— Сядь, — велел Галеаццо заплетающимся языком, указывая на стул, стоявший напротив него.
Филиппо устроил настоящее представление, кинувшись отодвигать для меня стул, словно я была венценосной особой. Они с герцогом умирали от смеха, но я с достоинством села, поставила перед собой коробку с картами и положила на нее руку.
Лишь деликатный, женственный Оттавиано с сомнением спросил:
— Кажется, ты в трауре, Дея? Ты недавно потеряла близкого человека?
— Мужа, — ответила я и склонила голову, выражая признательность за сочувствие.
В этот же миг на меня накатила волна горя, смешанного с гневом, и я решила, что без колебаний скажу Галеаццо всю правду. Я с радостью открою герцогу его судьбу, пусть и умру за это.
— Ладно, хватит, — заявил Сфорца, резким взмахом руки отметая прочь печальную тему. — Дея сейчас расскажет, что ждет меня в грядущем году. — Он впился в меня грозным взором, и я посмотрела ему прямо в глаза, не скрывая ненависти. — Только на этот раз предсказания будут счастливыми, верно, милочка? — Тут его голос упал до зловещего шепота.
— А нам можно узнать нашу судьбу? — с наигранным энтузиазмом спросил Филиппо, лицо которого лоснилось, а рот кривился в пьяной ухмылке. — Мой господин, можно нам тоже?
Оттавиано с живостью подхватил его просьбу, герцог взмахнул рукой, требуя тишины, подмигнул братьям и произнес:
— Все зависит от того, насколько сговорчивой окажется дама. Надо сказать, она за последнее время превратилась в настоящую красотку.
Филиппо то ли нервически, то ли восторженно засмеялся, когда Галеаццо подался вперед и накрыл мою ладонь своей, жаркой и потной. Я с омерзением выдернула руку, инстинктивно оглянулась и убедилась в том, что Бона действительно ушла, а вместе с ней и все слуги. В столовой остались только виночерпий герцога и двое его телохранителей, которые беззвучно появились и встали у двери, закрытой и запертой на засов.
Наверное, тут нечему было удивляться, но я всю жизнь верила, что близость
— Ваша светлость, я погадаю вам, — сказала я с уверенностью, какой вовсе не ощущала. — Но чтобы предсказание получилось верным, пусть все замолчат. Вы должны думать только о том, что вас интересует, и ни о чем больше.
— Я уже задал вопрос, — с легким раздражением в голосе отозвался герцог, с грохотом поставил локти на стол и уронил голову на ладони, как будто она внезапно стала слишком тяжелой. — Мое будущее в новом году.
— Вот об этом и думайте, ваша светлость, — сухо произнесла я, вынимая карты из бархатной коробки.
Они оказались теплыми, как будто все это время лежали у очага, были больше простых игральных карт, но на этот раз тасовались легко, словно успели привыкнуть к моим рукам. Я постаралась перемешивать их подольше, все это время молясь про себя.
Смысла взывать к Богу не было, поэтому я обращалась к тому, кому действительно верила: «Маттео, помоги мне уйти отсюда живой и не обесчещенной».
Филиппо нарушил тишину пьяным смешком, Оттавиано тоже хохотнул, однако герцог сделался серьезен и шикнул на братьев, чтобы затихли.
Я тоже сидела почти неподвижно, перестав даже молиться, чтобы не заглушить тихого шепотка карт в руках. Внутреннее чутье велело мне собрать их и выровнять колоду.
Затем я положила их в центр стола, поближе к Галеаццо, и сказала ему:
— Снимите, ваша светлость.
Меня охватило непонятное спокойствие. Наигранная уверенность вдруг обернулась настоящей, идущей из глубины веков таинственной силой.
Тяжело навалившись на левый локоть, все еще упираясь подбородком в кулак, Галеаццо протянул к колоде правую руку. Она тряслась, при первой попытке снять карты он выронил их, перевернул некоторые на лицевую сторону и выругался.
— Ничего страшного, ваша светлость, — успокоила я. — Соберите карты и снимите снова. Все идет так, как угодно судьбе.
К этому моменту Галеаццо уже помрачнел и стал заметно нервничать. Пьяная ухмылка Филиппо исчезла. Он и Оттавиано внимательно следили, как меняется настроение старшего брата. Галеаццо собрал карты в колоду и снял. Я положила одну стопку поверх другой и придвинула к себе.
Вытянув из колоды карту, я перевернула ее и оказалась в ином мире.
Передо мной на фоне голубого неба поднималась сверкающая мраморная башня. Она возносилась так высоко, что касалась облаков. На самом верху — так далеко от земли, что казались не крупнее мух, — два каменщика месили раствор, собираясь строить башню еще выше. Я догадалась, что это Вавилонская башня, символ человеческого высокомерия. Когда я запрокинула голову, чтобы рассмотреть верхнюю площадку и работавших там людей, мрачная синяя туча отделилась от горизонта и скрыла вершину башни и каменщиков.