Алёна
Шрифт:
– Мне кажется… да нет, не кажется, лучше. Видела сегодня.
– И она сегодня Кара… Карлову жену…? И помогло?
– Не то слово. "Помогло". Но сил много потратила. Пусть отдохнёт, а?
– Сказки, Даниловна?
Ростова истово перекрестилась и тогда Раиса Васильевна, пожав плечами, взялась за соседок. Узнав, что приступов последние трое суток не было, она покосилась на спящую девушку.
– А у нас в палате одну жанчинку готовили к операции мозга. Провели повторную томографию - незачем, оказывается. А у второй анализы…
– Даниловна, идите к себе. Обещаю, что часов до одиннадцати… или сколько? Двенадцати?
Алёна, действительно, проснулась около полудня. Рядом вновь сидела добровольная опекунша и наставница. Девушка ещё не встала, когда в палату впорхнули её соседки - уже в своих одеждах.
– Выписали, - сообщила " Лисичка".
– Нас никогда долго и не держат. А теперь - и вообще. Мы слышали. Не дурочки. Спасибо тебе, Алёнка - чмокнула она в щёку свою целительницу. Не знаю, что и… Вот! Возьми, - она протянула Алёне свой плейер.
– И я… и от меня… - склонная, как и все полненькие девочки, к большей чувствительности, Тома тоже склонилась над Алёной, разревелась и обслюнявила её всю.
– У меня… я не знаю… - всхлипывала она.
– Вот, возьми - девушка положила на тумбочку коробку конфет, а потом начала срывать с себя серёжки.
– Да вы что, девочки, - окончательно проснулась и подхватилась Алёна.
– Да не возьму я ничего. Спасибо, но зачем? И нельзя. Нельзя за это. Поверьте, нельзя. Не могу - мягко отталкивала назад она подарки.
– Но конфеты, конфеты-то хотя-бы?
– настаивала Тома, всё ещё всхлипывая.
– Ну, за это спасибо. Своих малых угощу.
– Тогда и я. Я тоже завтра же привезу. Или передам с кем - решила Лисичка.
– Не надо, что ты! Ну, счастливо вам!
Затем пришла врач и осмотрела девушку.
– Небольшой упадок сил всё ещё наблюдается. Так что надо ещё полежать. Может, прокапаем?
– Спасибо, Раиса Васильевна, но нам лучше сейчас на солнышко. Правда, внучечка?
– Ох, Даниловна, раскомандовалась. Смотри, нарвёшься на главврача, - улыбнулась докторша.
– Ничего, я его от простатита… Ну, да ладно… В общем, мы пошли дышать воздухом.
– Это тебе Карлуша передал. Чтобы силы восстановила, - протянула старуха девушке здоровенную шоколадку, когда они устроились на излюбленной скамейке.
– Спасибо, зачем, - засмущалась девушка.
– Ты это брось, Алёнушка. Ты уже взрослая девушка. Неужели не понимаешь, какие ты сейчас чудеса творишь?
– Чудеса?
– Конечно, чудеса. Их же, этих несчастных вылечить не могут. А ты, как фея из сказки. Поэтому не смущайся так вот этим проявлениям благодарности. Когда деньги начнут совать… да и там подумать надо. Задаром ничего не происходит. Вона, как тебя крючит, когда ты лечишь. Я, когда диски вставляла или там, травами, то мзду брала. Даже время затраченное, и то денег стоит. А вот дочка моя была - как ты. Бессребреница.
– Тётя Аня, а что с ней… случилось?
Лицо старой женщины потемнело.
– Пожар. Лесной пожар. И ребятня в лесу. В походе были. Может, сами и подпалили, не знаю. Он тогда две деревни сожрал, так буйствовал. Мы в хате были. Услышали, выбежали к реке. Стоим, смотрим, с домом родным прощаемся. А она, дочечка моя, вдруг напряглась вся, будто что в этом гуле услышала. " Дети там!" - говорит. " Не успеют" - и к лесу. Я за неё вцепилась, не пускаю. А она вывернулась, чмокнула меня в щеку: " Простите, мама! Надо!" - и кинулась через лужок к пожару.
– Какая она у Вас была молодец!
– вытирая слёзы, похвалила Алёна.
– Да…, была. Но ты опять плачешь! Да что же это такое?
– Просто… жалко.
– Вот это ты брось. Я смотрю, у тебя глаза вообще на мокром месте? Не пойдёт. Если можешь помочь чьему-то горю - помогай, а не реви. Если не можешь, то плачь, не плачь, всё едино.
– Но если жалко?
– Ах, внучечка, внучечка, добрая ты душа. Жалей. Но не рюмзай. Сейчас время злое, люди злые, слёзы для них - признак слабости. А над слабыми в лучшем случае посмеются. Поэтому давай потихоньку от плача отвыкать.
– Хорошо, давайте.
Ещё Алёна позвонила домой, сказала, что выздоравливает и что скоро приедет. Мать отвечала односложно, и у девушки испортилось настроение. Отец "загусарил", - поняла она. Это была незаживающая, постоянно кровоточащая рана их семьи. Отец. Тракторист, бригадир, главный инженер, бригадир, тракторист. Водка загубила и эту некогда светлую голову. Или не водка? Или было что-то иное, из-за чего началось пьянство? Девушка тяжело вздохнула. Вспомнила, как прятались они с мамой от разбушевавшегося "родителя". Как тихонько плакала мать и прощала, прощала, прощала. Потом, с появлением братиков, отец поутих, не буянил, но напивался регулярно и крепко. Вот, видимо, и сейчас. Думать об этом не хотелось. Но пришлось.
На следующий день когда юная целительница блаженно отсыпалась после хорошо сделанной работы, вернувшей здоровье жертве катастрофы, к ней приехали. Изменившийся в лице Карлуша растормошил девушку.
– Там к тебе… из милиции. Не знаю зачем. Но если об этих ночах пронюхали… Ты молчи. А то за такое нарушение режима…
– Хорошо, я не буду говорить. А если спросят?
– Скажи, что не помнишь, где была. Что гуляла. Что лунатичка. такое бывает…
В освобождённой ординаторской сидел какой-то серый потрёпанный милиционер с погонами капитана.
– Вот, Алёна… поручили мне тебя допросить, - начал он, доставая какие-то бумаги.
– Да, пожалуйста, а о чём?
– насторожилась девушка.
– Ну, вообще, как поживаешь. Как здоровье, кстати?
– Нормально, спасибо. Думаю, что скоро выпишут. Домой надо.
– Да, домой надо… Это ты права. Не буду… Неприятности у тебя дома.
– Что? С братиками что?
– подхватилась девушка.
– С мамой?
– С отцом.
Девушка опять села. Перевела дух.
– А что с ним?
– спросила она через некоторое время.