Алёна
Шрифт:
– Замечание принимается. Подсудимый, только по существу и без пространных комментариев. Допрашивайте дальше, прокурор.
– По какому поводу вы напились?
– Ну… уборочная.
– Праздник труда и урожая?
– Отказываюсь отвечать.
– Хорошо, зададим вопрос по - другому. За какие деньги вы так набрались?
– Чтобы набраться, больших денег не надо. Не коньяк, поди, пьём.
Насмешливый тон вопросов, какая-то постоянная издевательская ирония типа "плети-плети, уж мы-то знаем, не впервой" начинали злить отца.
– По заключению экспертизы, вы так набрались, что на ногах
– Не помню. Но если я не мог стоять на ногах, то как я ехал?
– Таких мастеров - хоть пруд пруди… Но он опять задаёт мне вопросы!
– спохватилась прокурорша.
– Второе предупреждение, подсудимый. Ещё одно - и удалю из зала.
– Наглец! А вы ещё цацкаетесь с ним - подала голос мать одного из погибших.
– На коленях пощады молить надо! А ты! Эх! Животное!
– она села и разрыдалась.
– Потерпевшие! При всём сочувствии к вашему горю, обязана предупредить - будете нарушать порядок, придётся удалить и вас.
– Всё-таки, вы можете прямо назвать лиц, вас… пытавших?
– Следователь сам рук не марал, нет. Приходили два костолома, которые и старались. Я думаю, все приходящие регистрируются? Это я не у вас, это чисто риторический вопрос, - быстро спохватился Геннадий.
– Фиксируются, фиксируются. Поскольку вы не первый… Высокий суд!
– поднялась прокурорша. В связи с распространённостью вот таких заявлений, мною заранее были истребованы сведения о посещении подсудимого в изоляторе. Вот. Прошу обозреть и приобщить к делу.
– Тааак. А вас, подсудимый, никто в изоляторе и не посещал, кроме следователя и адвоката.
– Как же так? Они что, тоже заодно? Одна система. А, и вы тоже. Делайте, что хотите!
– вдруг обречённо махнул он рукой. Это был жест такого отчаяния, такой одинокой тоски, что Алёна не выдержала.
– Не он это!
– подхватилась она.
– Не он! Вы же видите, он сейчас правду говорит! Почему вы все ему не верите? И вы!
– она повернулась к потерпевшим.
– Вы же его знаете. Да? Он врал? Он хоть раз кому соврал! Если бы это он… а так, за что?
– Выведите эту истеричку. Пристав, почему малолетние в зале?
– отреагировала председательствующая.
– Вы… вы просто… сухостой. Внутри уже мёртвая. А вы, вы?
– упираясь, продолжала обличать Алёна участников действа.
– Вам говорят, что били, а вы смеётесь! А сами боитесь! По глазам вижу - боитесь. А делаете! Проявив недюжинную силу, она вдруг вырвалась и уже обернувшись в дверях спохватилась:
– Папка, я люблю тебя. Мы все любим тебя! Ты только держись, папка!
Остальной процесс Алёна прождала под дверью. Вызывали мать. Потом её вывели "на воздух" и вызвали врача.
– Меня сейчас отвезут, доченька, а ты дождись.
– Мамочка, надо же тебе помогать. Я с тобой! Давай быстренько, я потом ещё успею.
– Зря мы с тобой её рассердили, теперь ещё передачу и свиданье не разрешит, - переживала бедная женщина уже в машине "Скорой".
– Всё будет хорошо, мамочка. Всё разрешат. Ты спокойно лежи. Дяденька доктор, надо скорее, ей плохо. Или, дайте, я.
– Девочка, сиди и не мешай!
– что - то вколол врач матери.
– Дочечка… если что… смотри за братиками… Особенно за Виталиком. Шебутной…, - слабо улыбнулась мать.
– Что мамочка, что?
Женщина начала заметно бледнеть и покрываться потом.
– Кислород!
– закричал врач.
– Камфара!
– Не верь! Ни за что не верь!
– успела ещё сказать несчастная женщина, пока не надели кислородную маску. Автомобиль резко затормозил и тренированные врачи на всех порах понеслись с больной по коридору.
– Сразу в реанимацию!
– раздалась команда. Алёна едва успевала за ними. Но одна из дверей перед девушкой захлопнулась.
– Пустите меня к маме! Пустите меня к маме! Мамочка, подожди, я сейчас, - кричала девушка, дёргая дверь.
– Девушка, туда посторонним нельзя - пыталась урезонить её санитарка приёмного покоя.
– Там моя мама! Мне надо быть там. Пустите, да пустите же Бога ради, - рыдала Алёна, вырываясь из рук санитарок и подоспевшего на крики постового дежурного милиционера.
– Мне её спасти надо!
– Девочка, миленькая, нельзя! Никому сейчас нельзя, - уговаривала санитарка бьющуюся в истерике девочку.
– Гражданка, прекратите хулиганить, иначе доставлю куда следует!
Не надо было говорить этого служаке. Но привыкшие к чужим бедам сердца быстро черствеют. Не все, но многие. Извинением стражу порядка стала лишь ужасающая боль, молнией пронзившая его насквозь - от лысеющего затылка под фуражкой до пяток в сапогах. Он упал немедленно и беззвучно. Санитарки, взвизгнув от меньшей, но ощутимой боли в руках ("Словно кипятком обварили" - рассказывала впоследствии одна из них) отпрыгнули в разные стороны. Вылетели запоры двери, и Алёна вихрем ворвалась в запретную зону - пустынный длинный коридор реанимации. Исступлённо врываясь во все двери, пугая больных и медперсонал, она металась в поисках главного помещения, куда повезли мать. Пришлось ещё раз ударить болью по рукам здоровенного мужика - санитара. Но добралась.
– Ещё разряд!
– первым делом услышала она крик, затем увидела, как выгнулось худенькое тельце матери.
– Ещё разряд! Мы её теряем! Ну!
– кричал мужчина, своей огромностью и внешней свирепостью похожий на боксёра Валуева. И вновь бедная мамочка от удара тока изогнулась и, как показалось девушке, застонала. Нет. Это был стон этого гиганта.
– Всё, - простонал он, снимая повязку.
– Не свершилось.
Он сел напротив лица Алёниной матери и, рассматривая её, укоризненно спросил:
– Куда ты торопилась, жанчинка? Жить и жить бы ещё.
А лицо у мамы было такое измученное, такое несчастное и беззащитное, что девушка разрыдалась в голос.
– Не торопилась она. Поторопили.
– Кто пустил?
– загремел, было, великан. Затем вяло взмахнул своей лапищей - Впрочем, теперь всё равно.
– Поторопили, говоришь? У неё сердце столетней старушки. Мамка твоя? Беречь надо было.
– Я… я… - захлёбывалась в слезах девушка.
– Что ты - верю. Видно. А другие. Ладно. Положено в морг вести. Но ты посиди пока. Он выгнал из палаты угрюмых ассистентов, вышел сам, и было слышно, как рыкнул на Алёниных преследователей.