Алёна
Шрифт:
– Ты, дивчина, бери одёжу, мы поедем. Там и помоют и оденут. Привезём чин чинарём, как шеф приказал.
– Что Вы! Я поеду. Я сама…
– Лады. Поедешь вон с Васо и Коляном, они там помогут. А я тут здешних подшевеливать буду.
В морге было холодно и неуютно.
– Ты мама, не стесняйся. Это же я. Всё сделаем, как следует. и помоемся, и оденемся. сами справимся, правда?
– разговаривала девушка, обмывая сухонькое тельце.
– Какая же ты у нас… Как же ты исхудала, мамочка! Зачем же ты так себя… - Не выдержав, Алёна упала на уже холодную
– Вот так, мамуля. Теперь поедем домой отсюда. Давай-ка, - она наклонилась и подняла лёгкое родное тельце с каталки.
– Вот так, - обняв покойную, она вынесла её в прихожую, где уже стоял гроб.
– Ты с ума сошла, девонька!
– запричитала санитарка.
– Разве можно так!
– Только так и можно. Это моя мама, - уклоняясь от рук пожилой женщины, объяснила Алёна. Она сама аккуратно уложила покойную в последнее ложе, поправила одежду.
– Теперь поможете?
– обратилась она к перекуривавшим молодцам.
– Без базаров!
– и вскоре автобусик - катафалк вёз Алёну и её мать в деревню.
Алёна, казалось, онемела от горя. Словно вне себя, она сутки просидела у гроба, о чём-то шепча, шепча и шепча матери. Её горе примирило потерпевших с этими осиротевшими детьми. Нет, они не простили, но стали терпимее. Или эти загадочные амбалы - незнакомцы внушили почтение? Но всё-таки, справедливости ради, следует признать, - большинство сочувствовало этому горю. Пришёл с цветами Костик. Потянулись другие одноклассники. Алёна на секунду отвлекалась, кивала головой и опять возвращалась к разговору с мамой. Порой вскакивала, металась в поисках братьев. Убедившись, что они под присмотром, возвращалась туда же, к гробу. Даже когда приехал отец, она посмотрела на него странным остекленевшим взглядом.
– Вот, папка, что вышло - то.
– Меня привезли. Только на похороны. Вон, видишь - кивнул он на конвой.
– Так садись, поговорим, попрощаемся. Красивая у нас мамка, правда?
Отец только кивнул. Наполняющимися слезами глазами он смотрел на ту, которая столько лет… Столько лет… А он… А он!
– Проси, прости, прости… Но это последнее… не я.
– Она знает, папка. Знает.
– Прости… - продолжал теперь уже вдовец.
– Не слышишь…
– Она слышит, папка. Слышит. Ты дай мне руку. Так. А теперь разговаривай с ней. Кричи! Она уже далеко. Но ещё слышит.
Геннадий послушно закрыл глаза. Потом вздрогнул и замер. И долго сидел не шевелясь, не вытирая слёзы. Потом резко встал.
– Вот что, дочушка. Ты… слышала… наш… разговор?
– Она с тобой разговаривала.
– Доченька, ничего не поделаешь. Остаёшься за старшую. Наверное, придётся… - он прогнал подкативший к горлу ком. Придётся в детский дом… Нет у нас близких родных… Но это ненадолго. Ты ведь почти взрослая. Вернёшься. И братиков заберёшь назад. А дом всё равно за тобой будет…
– Я всё сделаю, па - рассеянно ответила Алёна, вновь что-то шепча матери.
– Ребята,
А потом был дикий крик и суета. И беготня этих конвоиров. И нацарапанная на пачке сигарет записка.
" Прости. Пойду за ней. Береги братиков".
Похороны Марии решили отложить и хоронить обоих вместе. Воспротивился было поп, но Сазан (старший из подручных Севера) быстро того урезонил. Отца обмывали и одевали уже без Алёны. Та по-прежнему не отходила от гроба матери.
– Вот и папка к тебе, - прошептала только она, когда два гроба уже стояли рядом.
– А ты, папка, зачем? А это всё мне одной? Зачем?
– дико закричала она, после чего впала в оцепенение. Но в такое же оцепенение, впала, казалось и вся деревня. Молча, тихо, прошла процессия. Также тихо, только земля глухо стучала по крышкам гробов, похоронили. И даже на поминках было тихо. Пили не напиваясь. Глядя не девушку, на двух нахохлившихся, словно молодые воробушки, братиков, вдруг ужаснулись той травле, которую обрушили на эту семью.
– Прости Алёна!
– прорвался к столу Костик, не допущенный по малолетству на поминки.
– Прости! А то я тоже прямо вот сейчас!
– он хватанул было нож, но тут же был скручен взрослыми мужиками.
– Ну что ты, Костюша, - горько улыбнулась девушка.
– За что? Ты же единственный, кто…
– Гм… Вот что, девонька. И нас прости. Горе, оно ослепляет. И ожесточает. Ты же знаешь, и мы это всё недавно… Вот… Так что… но помогать будем всем миром. А мамка твоя… Давайте помянем по - людски. Святая была женщина, - высказался, наконец, бывший начальник покойной. Прорвало. Заговорили. Заплакали. Начали вспоминать. А Алёна пошла укладывать братиков.
Куда теперь? В детдом? Не пойду! К Даниловне? " Ты если что, сразу ко мне", - вспомнила она, как прощалась со старой знахаркой в больнице. А что? Поселюсь в лесу. Братиков заберу, - думала девушка на следующее утро, возвращаясь с кладбища, куда ходили " будить" покойных. Оставив братиков у той самой дальней родственницы, девушка пошла на свою полянку.
Словно почувствовав разлуку, на полянку начали слетаться, сбегаться и сползаться все, кому Алена когда-то помогла. Приближались, тыкались носом или клювом или чем ещё в её руки, шею, щёки и спешили по своим делам. Птахи, правда, ещё оставались на ветках, но остальное зверьё, озабоченное наступающей осенью, долго не засиживалось.
– Вы тут будьте повнимательнее, меня долго не будет. Помочь будет некому. Поэтому смотрите в оба и не ссорьтесь по пустякам, - напутствовала девушка лесных друзей.
Внезапно остававшиеся зверюшки насторожились, затем брызнули во все стороны. Это на поляну вышли те самые помощнички, сосватанные Алёне Севером. На это раз все трое глумливо улыбались.
– Вот ты где. А мы уж подумали, что сбежала неблагодарная девчонка, не хочет расплачиваться за наш труд, - заявил бритый Сазан.
– Ой, что вы, как вы даже подумать такое могли? Конечно, расплачусь. У мамы… да вы что?