Алёна
Шрифт:
Прижавшись щекой к маминому лицу, девушка впитывала уходящее тепло. Затем, на что-то решившись, попыталась сконцентрировать всё своё умение. Это был не луч, не туман и не волна. Слепящая вспышка солнечного протуберанца передалась от дочери к матери. И материнское сердце отозвалось на зов. Встрепенулось, ударило, но затем мелко задрожало и вновь затихло.
– Мамочка, миленькая, добренькая, любименькая, хорошенькая моя, зачем же ты так? Не уходи, родненькая. Пожалей. Как же я… Нет, как же ты?
– шептала, уже не вытирая слёз девушка, поняв, что "не свершилось".
– Я же тебе всегда помогала, мамуся,
– Какие у тебя волосы мягкие, мамуля. И бровки. И реснички. Как у девочки. Вот морщинки только. Вокруг глаз. Плакала много… "Поторопили". Она вспомнила ночные ужасы - пьяного отца, гонявшего и мать и её, совсем ещё маленькую девочку. Вспомнила, как давилась потом рыданиями мать, стараясь не разбудить и не напугать спящую дочку. Потом всё как-то улеглось. Появление братиков принесло в дом спокойствие, но не радость. А крестьянское подворье приносит достаток, если будешь крутиться. И мама крутилась. Безостановочно. И лишь однажды, кажется, на восьмое марта, выпив со своими "девчатами" на ферме, она не выдержала, разрыдалась.
– Всё… всё… всё, - повторяла она.
– Что, мамулечка "всё", допытывалась, обнимая её, Алёнка.
– Всё, милая, "всё". Хана. Да ты не пугайся, дочечка, это я так. Это о своём… Хотя, почему всё? Вот, какая красавица растёт. И вон, какие обормотики. Надо жить. Для вас жить, правда?
Поторопили. А вымазанные дёгтем ворота после этого ужасного наезда? А откровенные плевки в лицо от потерпевших? А выбитые камнями окна? Разве одна Алёна переживала этот ужас? Когда её начали травить в классе? Когда устроили бойкот, а учительница, пряча глаза, занудливо объясняла детям, мол, не виновата девочка, что родилась от такого чудовища. И даже Костик, влюблённый в неё с первого класса Костик, пересел за другую парту и стыдливо отворачивался при встречах.
– Не он это! Не мог он этого!
– однажды сорвалась и закричала на переменке Алёна. Промолчали. Только Костик на следующей переменке прошептал: " Ручьём сегодня не ходи". Пошла. Ждали. Избили и её и вставшего таки на её защиту Костика.
А мама, мама утешала, гладила вот этими твердыми, но такими ласковыми руками. Мазала и её и братикам синяки. И только ночью по животному выла. А по утрам вновь вертелась по заботам. Только ещё добавилось на свидания к мужу и от детей отрывать - передачи носить. И сама вон высохла, мамочка. Всё для нас, для нас.
– Вот и жила ты для нас… Сколько смогла. Но почему столько? Всё эти, - вспомнила она лица судейского действа.
– Но мамуля, мне-то что теперь делать? Не справлюсь!
Толи случилось, толи почудилось, но улыбнулась мама Алёнке. Грустно так улыбнулась. Словно сказала "Будет трудно, но ты справишься, детонька".
Осторожно вошёл добрый великан. Минуту стоял
– Мне и так из-за тебя нагоняй будет… Всё понимаю, но ты там чего-то такого ещё натворила. Иди, пожалуйста, во-о-он через ту дверь. Пока хватятся, выйдешь через главный выход, а завтра, когда маму приедете забирать, уже успокоятся. Хорошо?
Он умел уговаривать, этот сурового вида гигант. Алёна кивнула и, оглядываясь на покойную, побрела в указанном направлении.
В скверике она потерянно села на скамейку. Светило солнце, одаривая уже не летним теплом. Желтели листья. Гудели и тренькали трамваи. Ходили люди. Мир был почти тот же. Но уже не тот. В нём уже не было мамы. Уже нельзя было её обнять или просто прислониться к плечу и ощутить родное тепло. Алёна подумала, как редко она это делала, и вновь на глазах появились слёзы. Потом вдруг вспомнилось, как мама, экономя на обуви, почти всё лето ходила по двору в старых резиновых галошах. А я…, а я…, она вспомнила свои попрёки насчёт одежды и теперь вновь разрыдалась.
– Что за беда, девочка? Может, чем помочь?
– присел рядом какой- то выздоравливающий.
– Мама… умерла. Только что…, - пытаясь сдерживаться, ответила девушка.
– Даа, сочувствую. Могу чем помочь? Хотя, в таком горе…
– Расскажите, где у вас областной суд?
– А тебе зачем? На пальцах особенно не разъяснишь. Ты впервые у нас?
– Там папа. Он не знает ещё.
– Позвони. Держи мобилу.
– Нет у него. Да и нельзя там сейчас, наверное, - застеснялась своей отсталости от цивилизации девушка.
– Да, проблемка. Хотя, слушай! Тебя подвезут!
– Нет уж, спасибо!
– поднялась Алёна.
– При всех переживаниях она помнила рассказы об "отзывчивых" водителях и приключений не хотела.
– Да чего там "спасибо", раз такое дело. Пошли, - решительно встав, потянул за собой девушку незнакомец.
– Сейчас мотор поймаем, и он тебя довезёт.
Это успокоило девушку. Кроме того, определив добровольного помощника, как весьма пожилого, она решила в своей наивности, что "таким меринам уже не до того".
– Вот у девушки беда, быстренько доставь её к областному суду. Вот, держи. Ну, удачи, Василёк.
Милиционер на входе в судилище равнодушно отвёл взгляд от зарёванной девчушки - не террорист. Возле дверей зала ещё сидело два не допрошенных свидетеля, - суд исследовал доказательства всесторонне, а значит, долго. Девушка рывком открыла дверь и вошла. Люди чуют беду - в зале тотчас воцарилась тишина. Ни на кого не обращая внимания, Алёна подошла к клетке.
– Мамочка умерла. Ты ведь её тоже убил, а, папка? И вы, - она показала пальцем на судью, и вы - ткнула она пальцем на побледневшую прокуроршу.
– Что вы у неё такое спросили? Может, теперь я за неё отвечу.
– Прошу оградить! Неслыханно! Не процесс, а балаган!
– первой отреагировала женщина в погонах.
– Объявляется перерыв на… пятнадцать минут, - судья с серыми заседателями пенсионного возраста величественно удалились в совещательную комнату.
– Доченька, иди сюда! Как? Почему умерла?
– начало доходить до отца. Он прижался к прутьям решётки.
– Сердце. Довёл, - однозначно ответила Алёна, отворачиваясь.
– Дочушка. Прости, ради Бога! Нет, это у неё… Что? Что будет? Где братики?