Алмон
Шрифт:
– Ластения, опомнись, что ты говоришь? – Аргон едва не потерял дар речи.
– А вы, отец, не вмешивайтесь! – Ластения с трудом сдерживала рыдания. – Если он уйдет, я уничтожу эту женщину!
Она бросилась к дверям и уже на пороге крикнула так, будто это были последние слова в ее жизни:
– Я люблю его! Слышите?! Люблю!
Хлопнула дверь. Воцарилась тишина.
– Вот так вот, да? – медленно произнес Аргон. – Изумительно…
– Да о ком это она? – Олавия в растерянности посмотрела на Аргона. – Кого она любит-то?
– Сократа,
Перевязав запястье, Алмон прошелся по комнате, выбирая самое небезнадежное место с обрывками энергоцепей. Встав на колени, полуволк прикрыл глаза, готовясь к раскрытию своего сознания. Да, выйти он не мог, но попытка внушить кому-либо наверху мысль спуститься вниз, вполне могла увенчаться успехом. Необходимо было пробиться к сознанию хотя бы одного человека среди многочисленного Дворцового народонаселения, протянуть ниточку к его разуму и тянуть за нее до тех пор, покуда дверь не откроется.
– Кажется, я действительно пришла не во время, – смущенно произнесла Терр-Розе.
– Не беспокойтесь, все хорошо. Олавия, скажи, чтобы нашей гостье принесли вина, а я, с вашего позволения, ненадолго отлучусь. – Аргон поднялся из-за стола и вышел из гостевой залы.
В ожидании, когда же его начнут упрашивать остаться, толстяк медленно собирал вещи. «Ну, наконец-то, – подумал он, увидев на пороге Аргона. – И чего так долго?» Сделав вид, что не замечает короля, Сократ излишне аккуратно сложил очередную рубашку и определил ее в стопку на кровати.
– Сократ, ты когда-нибудь бывал близок к помрачению рассудка? – Аргон встал в дверном проеме, сложив руки на груди.
– Нет, не бывал.
– А я скоро буду, – Аргон с полминуты наблюдал за показательными сборами Сократа, затем сказал: – Как насчет того, чтобы стать моим зятем?
– Не самый лучший способ удержать меня в этом доме, но я подумаю над твоим предложением.
– Я говорю совершенно серьезно. Только что Ластения устроила скандал твоей знакомой. Из ее крайне эмоционального монолога мы уяснили, что наша дочь в тебя влюблена. Еще она заявила, что ты тонкая и чувствительная натура. Ума не приложу, с чего она это взяла?
– Это что, у тебя шутки такие, что ли? – со штанами в руках толстяк развернулся к королю. – Довольно необычный юмор, Аргон.
– Увы, мне сейчас не до шуток.
– Но… Нет, ты что, серьезно?
Аргон кивнул.
– Но как же такое возможно? Что за глупости малышка вбила себе в голову? А насчет тонкой натуры ты напрасно сомневаешься, я толстый только на внешний вид, а внутри я знаешь какой тонкий… Нет, ты действительно серьезно?
– Да!
– Ладно, хорошо, я все понял. С девочкой надо поговорить, объяснить… Я проведу беседу, она все поймет, все осознает, и пусть этот вопрос тебя больше не волнует.
– Пусть меня больше не волнует то, что моя дочь в тебя влюбилась?
– А чем я плох, в конце концов? Чем я тебе не нравлюсь, а, папаша? Я
– Сократ, мне действительно сейчас совершенно не до смеха, – очень тихо произнес король.
– Извини, прости, я немного перегнул. Думаешь, у Ластении это серьезно?
– Ты бы видел ее. Казалось, еще немного, и моя нежная ласковая дочь вцепится в волосы Терр-Розе. На Ластению это совершенно не похоже, такой ее могла сделать только любовь.
– Или помрачение рассудка, – мрачно пробормотал Сократ.
– Иногда, Сократ, это одно и то же, – выдохнул Аргон. – Ты знаешь, я выпил бы сейчас пару бокалов вина. Что-то я устал…
– Одну минутку, сейчас свистну слуге. А ты присаживайся, ноги вытягивай, расслабляйся… Я тебе сейчас еще плечи помассирую, это знаешь, как здорово помогает!
И толстяк поспешно выскочил из покоев.
Сияние огней Малахитовой Залы на миг ослепило Нэскея. Многочисленное общество уже давно собралось и дружно недоумевало – отчего же ничего не происходит? Обычно приходилось ожидать Патриция, но Владыка присутствовал в Зале, он в одиночестве сидел за центральным столом и с отсутствующим видом покачивал в руке любимый кубок с Драгоценностями Космоса.
Когда распахнулись двери и на пороге возник Нэскей, шум и гул моментально стихли. В тишине, под сотнями взглядов, юноша направился к Георгу. Его вид, поступь были величавы и спокойны. Патриций поднялся ему навстречу… Гости продолжали хранить молчание и тогда, когда юноша прикоснулся лбом к правой руке Повелителя – приветствие, принятое меж близкими родственниками мужского пола. Затем юноша встал по левую руку Патриция и замер красно-золотым изваянием. Предоставив публике возможность как следует оценить их сходство и довольный произведенным эффектом, Владыка произнес:
– Спасибо, что посетили мой дом. О причинах этого торжества я умолчал намеренно, хотел сделать вам сюрприз, надеюсь, он мне удался. Позвольте представить виновника торжества. Мой сын Нэскей, мой вновь обретенный сын.
Спустя пару секунд тишина взорвалась криками и громом оваций. Коротким жестом призвав к тишине, Патриций кратко поведал о похитителях из созвездия Огня и о том, как юноша сумел вернуться в родные стены после стольких лет разлуки. Во время этого монолога Нэскей хранил молчание, глядя поверх голов присутствующих. Когда Патриций закончил, он произнес:
– Я счастлив вернуться домой, – на удивление чисто, уверенно и свободно прозвучал его голос в гулком малахитовом пространстве. – Счастлив вновь ступить на родную землю Марса. Выше чести нет, чем быть принятым во Дворце, не существует большего счастья, нежели быть сыном великого Георга Патриция.
Затем отец и сын заняли места за центральным столом, и торжество началось.
Аргон с Сократом пили вино с прохладными ломтиками кисло-сладких фруктов, а слуги развешивали и раскладывали обратно на свои места вещи толстяка.