Ангел севера
Шрифт:
– Меня никогда раньше так не баловали, – сказала она ему как-то днем, когда они, разнеженные, лежали в саду, окруженном высокой оградой. – Думаю, что тебе не следовало бы меня к этому приучать.
Наступила самая настоящая летняя жара. Они отдыхали в тени раскидистого дуба. Воздух был напоен запахом жимолости и вьющихся роз. Тася водила цветком по щекам и подбородку Люка, по-детски радуясь этой игре.
Он лежал, положив голову ей на колени.
– Не вижу, чем тебе навредило, что тебя балуют. – Он поднял на нее глаза и погладил бархатистую щеку. –
Тася улыбнулась и, склонившись над его головой, притронулась своим носом к его носу.
– Это из-за тебя.
– Правда? – Его рука скользнула ей на затылок, пригибая ее голову поближе к себе. Они обменялись долгими проникновенными поцелуями, и только затем она ответила:
– У русских есть особое слово для самого первого проблеска весны – «оттепель». Этим словом называют пробуждение природы. Вот так я себя чувствую сейчас.
– Неужели? – И глаза Люка заискрились интересом. – Покажи-ка мне, что значит быть пробужденной.
– Нет! – взвизгнула она, роняя розу, когда он начал сладострастно ласкать ее.
– Я хочу точно знать, какая твоя часть пробудилась, – настаивал он, привлекая ее к себе, пока она не оказалась под ним. Тогда он легонько провел рукой по ее телу, не обращая внимания на ее смешки, протесты и опасения, что их кто-то может увидеть.
За те три недели, которые они провели в Лондоне, память Люка вобрала в себя тысячу образов Таси, но ему казалось, что он никогда не видел ее столь очаровательной, как сейчас, когда она в борьбе с ним пыгалась вскарабкаться на него. Люк предпочитал нынешнюю бурную возню ее прошлой угасающей грациозности Тася уже не выглядела такой худой и болезненной, ее шея, плечи и лицо округлились. Грудь оставалась маленькой, но стала более округлой и упругой. Сейчас, задрав юбку до колен, она оседлала его бедра и уперлась руками ему в плечи, чтобы не потерять равновесия. Она торжествующе восседала на нем, однако Люк слегка напряг плечи, давая ей почувствовать силу мускулов под ее руками, напоминая, что она сидит верхом на нем только потому, что он это позволяет.
– Я хочу тебя кое о чем попросить, – сказала она.
– Давай проси.
– Только заранее обещай мне, что не откажешь и разрешишь сделать все, что я хочу. И постараешься спокойно меня выслушать.
– Проси, – прорычал он с деланным нетерпением.
Тася набрала в грудь побольше воздуха.
– Я хочу написать матери, – без обиняков объявила она. – Я хочу успокоить ее, она должна знать, что я в безопасности и счастлива. Тогда ни она, ни я не будем беспокоиться. Знаю, она обо мне тревожится, а это вредно для ее здоровья. Я каждый день о ней думаю. Я не напишу ей ничего, что бы выдало мое нынешнее положение, не упомяну ни чьих-либо имен, ни адреса, где живу. Но мне просто необходимо это сделать. Ты должен понять, как много это для меня значит.
Какое– то время Люк молчал, потом невыразительно проговорил:
– Я понимаю.
Глаза ее засияли счастьем.
– Значит, ты позволишь мне написать ей?
– Нет.
Прежде чем он успел объяснить
– Я не просила у тебя разрешения. Я просто пыталась проявить учтивость. И вообще, не тебе решать, писать мне письмо или не писать. Это моя мать, и зависит от этого только моя безопасность.
– А еще ты моя жена.
– Я уже давно сама решаю, какой риск возможен и необходим. А ты пытаешься отказать мне в том, что я просто должна сделать.
– Ты помнишь, что я говорил тебе насчет контактов с твоей семьей? И сама знаешь причины, почему этого нельзя делать.
– Мы можем положиться на мою мать, она никому ничего не скажет.
– Неужели? – холодно спросил он. – Тогда почему же ты не доверилась ей и не рассказала, что твоя смерть инсценирована? Почему Кирилл настаивал, чтобы это держалось в секрете от нее?
Тася замолчала, только яростно сверкнула на него глазами. Спорить с этими доводами она не могла, но ограничение независимости ее взбесило. Ей была нужна хоть какая-то, хоть тонкая связь с миром, который она покинула. Временами ей казалось, что она просто не существует, она была полностью отрезана от всего, чем была, что знала и делала в прошлом. Словно старое ее существование, прошлое "я" и в самом деле умерло. Никто не мог по-настоящему понять всю ее растерянность: ощущения счастья и потери нераздельно смешались в ее душе. Муж сочувствовал ей, но не уступал.
Его решение было окончательным.
– Ты не можешь помешать мне поступать так, как я решила, – мятежно возразила она. – Если только не будешь держать под надзором ежеминутно. – Тася понимала, что ее негодование было несправедливым, но она не могла удержаться и не хотела уступить ему. – Я могу добиться аннулирования нашего брака!
Внезапно он крепко схватил ее за руку и рванул к себе.
Она оказалась прижатой к мужскому телу, напряженному от бешенства.
– Ты дала клятву перед Богом быть моей женой, – проговорил он сквозь стиснутые зубы. – А это значит больше, чем все другие законы, писаные и неписаные. Это духовное соглашение ты не можешь так просто нарушить – это все равно что хладнокровно убить человека.
– Если ты так думаешь, то, значит, ты меня не знаешь, – сверкая глазами, объявила Тася. Она вырвала у него свою руку, причем ей пришлось приложить все силы, чтобы он ее отпустил. После этого она поспешила покинуть сад и укрыться в уединении дома.
Глава 8
За ужином они не обменялись ни словом. Тася и Люк сидели в столовой, отделанной желтым итальянским мрамором. Потолок шестнадцатого века был расписан мифологическими картинами, венецианскую мебель украшала тонкая резьба. Хотя все блюда, как всегда, были очень вкусны, Тася с трудом проглотила несколько кусочков. Из-за продолжающегося молчания нервы натянулись, как струны.
Обычно время ужина было у нее самым любимым. Люк развлекал ее историями о местах, где бывал, и о людях, которых встречал. Он уговаривал ее рассказать о жизни в России.