Ангел севера
Шрифт:
Иногда они обсуждали какой-нибудь вопрос, иногда несли чепуху и флиртовали. Однажды вечером Тася почти весь ужин просидела у него на коленях и учила его русскому, называя на родном языке блюда, которыми по ложечке, по кусочку кормила его.
– Яб-ло-ко, – старательно выговаривала она, поднося ломтик к его рту. – Гри-бы. У вас их называют «шампиньоны». А это ры-ба. – Она смеялась над его произношением и качала головой. – Вы, англичане, "р" говорите где-то в глубине рта, вот оно у вас и получается как рычание. Произноси его так, чтоб звук упирался в зубы, – «р-р-р».
– Ры-ба, –
– Выпей вина, может, оно немножко расслабит твой язык. – Она поднесла стакан белого вина к его губам. – Это бе-ло-е ви-но. Выговаривай слова в передней части рта, у самых зубов. Чтобы хорошо говорить по-русски, представь, что ты выплевываешь свои зубы. И губы делай покруглее, вот так. – Она попыталась пальчиками придать им нужную форму в то время, когда он произносил слова, и оба покатывались со смеху, так что она чуть не свалилась с его коленей.
– Скажи мне, как по-русски «целоваться», – продолжал он, снова привлекая ее к себе.
– По-це-луй. – Она обвила его руками за шею и крепко прижалась к его губам.
Как хотелось Тасе повторить сейчас один из тех вечеров!
Уже несколько часов прошло с начатого ею спора. Она осознавала, что была несправедлива к нему. Даже не могла понять, что вызвало эту вспышку. Слова извинения трепетали на ее губах, но гордость не давала ей произнести их вслух.
Тем более что любящий ее муж куда-то исчез, а вместо него напротив сидел равнодушный незнакомец, холодно-безразличный и не проронивший ни слова за весь вечер.
Страдания Таси усиливались с каждой минутой. Она выпила три бокала красного вина, пытаясь хоть немного смягчить свою грусть, и наконец, извинившись, неровной походкой одна направилась в спальню. Отпустив горничную, она кое-как стащила с себя одежду, бросила ее на пол и нагая забралась в постель. От вина в голове стоял туман. Она провалилась в тяжелый сон и не пошевелилась, когда в середине ночи почувствовала, как прогнулся матрас под телом Люка.
Сны поглотили ее, затянули в черно-красное марево.
Она в церкви, вокруг горящие свечи, воздух наполнен сладковатым запахом курящегося ладана. Она не может дышать и, хватаясь за горло, опускается на пол.
Поднимает глаза к золотому сиянию иконостаса. «Боже, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне…» Жалостливые лики икон расплываются, она чувствует, как ее поднимают и кладут в узкий ящик. Хватаясь за его бортики, она старается выбраться из него, но над ней возникает золотое лицо Николая Ангеловского. Своими волчьими желтыми и пустыми глазами он наблюдает за ее попытками, и зубы его оскалены в злобной ухмылке.
«Ты никогда отсюда не выберешься», – с издевкой говорит он и захлопывает крышку гроба. Стук молотка грохочет в ушах. Он заколачивает гроб гвоздями. Тася рыдает, бьется…, и наконец заставляет голос подчиниться, закричать.
– Люк! Люк…
Он потряс ее за плечо, разбудил, склонился над мечущимся телом.
– Я здесь, – повторял он снова и снова, но она, вцепившись в него, задыхалась в рыданиях. – Тася, я здесь.
– Помоги мне…
– Все хорошо. Ты в безопасности.
Кошмар медленно покидал ее. Сотрясаясь отчаянной дрожью, Тася уткнулась ему
Никогда она не чувствовала себя такой глупой и напуганной.
– Николай, – с трудом выговорила она. – Он положил меня в гроб. Я…, я не могла выбраться.
Люк сел на постели и, взяв ее на руки, стал укачивать, как ребенка. В темноте она не могла ничего толком разглядеть, но его крепкие руки защищали ее, его низкий голос успокаивал:
– Это был просто сон. Николай далеко, а ты в безопасности, в моих объятиях.
– Он найдет меня. Он увезет меня в Россию.
Люк продолжал медленно укачивать ее.
– Милая моя, сладкая девочка, – шептал он. – Никто тебя не сможет отобрать у меня.
Тася старалась глубоко вздохнуть, чтобы остановить слезы.
– Я… Мне очень жаль, прости меня за сегодняшнее. Я не знаю, почему я тебе это наговорила…
– Ш-ш-ш… Все кончилось.
Внезапно она разразилась истерическим хохотом вперемежку с рыданиями.
– Я с ума сойду, если мне приснится еще раз такой кошмар. Но я не могу помешать этому сну возвращаться. Я боюсь засыпать.
Крепко прижав ее к себе, Люк уткнулся ей в волосы и шептал ласковые слова, бессмысленные фразы, стараясь ее успокоить. Его мощное плечо напряглось, как камень, под ее мокрой щекой. Вся содрогнувшись, Тася сокрушенно вздохнула, вобрав при этом в себя запах его кожи. Его рука лежала у нее на боку, большой палец касался изгиба груди.
– Не отпускай меня, – всхлипнула она, всем телом приникая к нему. Все ее существо, все тело жаждало его отчаянным голодом, пугавшим ее.
– Никогда! – Он поцеловал ее, и его язык ловко проник в ее рот и стал его обследовать. Одновременно рукой он накрыл ее бурно вздымающуюся грудь. Люк не дал ей ни говорить, ни думать, а, вытянув из кошмарного сна, заменил его сном, полным изысканных ласк и огненной страсти. Пальцы его скользнули по ее груди, легко тронули сосок, потянули, покрутили его, пока он не собрался в тугую пуговку. Накрыв ртом шелковистую грудь, он легкими движениями языка стал водить по ней, возбуждая, пробуждая… Голова Таси запрокинулась, жаркие волны прокатились по телу, и целебная теплота страсти охватила ее.
Он толкнул ее навзничь на постель. Тася, дрожа, повиновалась и стала ждать, чтобы его прикосновение, его тепло нахлынуло и обволокло ее. Стояла тишина. Глаза ее открылись, она напряглась, разыскивая его в темноте.
– Пожалуйста… – Она старалась вслепую нашарить его, но находила лишь воздух.
Затем она ощутила его губы на животе, они целовали, ласкали, медленно прокладывая путь от одного бока к другому. Мышцы ее сжались, и она простонала его имя. Однако его не поколебало ее нетерпение. Отводя ее мешающие руки, он наслаждался нежным телом, как гурман, вкушающий изысканное блюдо. Легонько провести языком вдоль груди, чуть дразня, куснуть кожу у талии, пройтись цепью поцелуев по внутренней стороне бедра… Доведенная этими ласками до бесстыдной разнузданности, она широко раскинула ноги. Он мягко рассмеялся и скользнул пальцами в нежное лоно. Она ахнула, ощутив внутри своего тела легкие прикосновения, поглаживание, бережную умелую ласку этого поиска ее женской сути.