Аня
Шрифт:
— Извините, вы не подскажете, где здесь туалет?
Женщина не отвечала и продолжала безмятежно улыбаться. Странная какая-то. Не слышит, что ли?
— Вы не знаете, где туалет? — громко крикнула ей Аня.
— Чего кричишь? — высунула голову из-за двери тетенька в белом. — Вон туда иди. Раскричалась тут! До чего народ дикий пошел — и кричат, и кричат. Чего кричат, спрашивается?
Аня добралась до туалета. И вовремя — ее вывернуло наизнанку. Пришлось напиться воды из-под крана, сложив ладони ковшиком, чтобы было легче. Не хотелось думать о том, что чужие резиновые руки бесстыдно шарили
— Ну че, не заблудилась? — Лиде нравилось опекать юную девушку, вызывающую сочувствие своей беспомощностью и прозрачной худобой. — Ох и тощая ты, прям насквозь светишься. Да брось переживать! Еще нарожаешь, какие твои годы? Через неделю скакать будешь, как коза. Я вон ничего и не поняла: уснула, проснулась — и все дела. Сейчас на аборт сбегать — милое дело. А что? Под наркозом-то не больно. Везет вам, молодым. Раньше-то на живую кромсали. Только по блату наркоз давали. А мы по-простому. По-рабоче-крестьянски. Ой, да что ж я тебя разговорами кормлю? Ты ведь все проспала. Я тебе супчик с обеда оставила. Думала, проснешься. Вот, я его в банку перелила и укутала. Теплый еще.
Лида принялась разворачивать банку, заботливо прикрытую подушкой и завернутую в шерстяной платок и газеты.
— На вот ложку. Ешь. Давай-давай, не стесняйся. Вон бледная какая — краше в гроб кладут. Супчик вкусный, куриный.
Аня послушно начала есть и вздрогнула. В бульоне плавали куриные косточки. Мелкие, хрупкие, тоненькие…
— Не могу…
Поставила банку на тумбочку, легла и укрылась с головой. Пропади все пропадом!
Она вновь поплыла в полусне. Но теперь вместо мохнатых коричнево-рыже-пламенеющих механизмов на нее мчались колонны красных «Жигулей», ехали прямо по развороченному животу…
Утром все успокоилось. Стены перестали качаться и выпрямились, потолок застыл, не пытаясь больше спикировать вниз, кровать укоренилась на прочном полу, не притворяясь аттракционом. И коридор тоже присмирел: вытянулся длинной кишкой и замер. Только вчерашняя женщина в дальнем конце коридора все так же неподвижно улыбалась с красочного календаря. Над ее головой издевательски кривлялись буквы: «Летайте самолетами Аэрофлота!»…
— Где ты была?
Ну вот. Только мамы не хватало. Сил не было выдержать очередной шквал вопросов.
— Дежурила.
— Не ври! Я в отделение звонила. Сессия на носу, а ты себя так ведешь.
— Мам, не могу сейчас. Можно, я полежу? Дай чаю, а?
Наташа вгляделась в прозрачное лицо дочери, в горящие лихорадочным блеском глаза, ставшие огромными, и встревожилась:
— Господи, что с тобой? На тебе лица нет. Ты же просто зеленая. Что случилось? Пойдем, я тебе постелю. Может, «Скорую» вызвать?
— Нет, мам, не надо. Я полежу…
Наташа бросилась в комнату, принялась стелить постель вмиг ослабевшими руками.
— Вот. Давай помогу раздеться. Вот так. Потихоньку. Ложись.
Змейка молнии расползлась, открыв содержимое. Полотенце. Шлепанцы. Ночная сорочка. Мыло. Зубная щетка. Вот оно что! Наташа метнулась в кухню. Где у нас чайник? Никогда ничего не найдешь в этом доме! Да вот же он, на плите. Так. Чай. Заварить свежий. Черт! Разбила чашку. Осколки в ведро. Так. Спокойно. Побольше сахару. Так. Печенье. Мед. Мед — это хорошо. Мед — это очень хорошо. Все поставить на поднос и отнести в комнату. Проклятые руки трясутся, прыгают.
— Вот. Я тебе чаю принесла. Пей. Девочка моя…
Аня удивленно взглянула на мать. Черты лица, застывшие в маске постоянной борьбы, смягчились, оплыли. И голос, дрожащий, неуверенный, даже заискивающий, совсем на мамин не похож. Но самое странное то, что она сказала «девочка моя». Эти полузабытые слова, вернувшиеся из детства, оказывается, обладают волшебной магической силой. От них потеплело в груди и стало легче дышать.
— Ма, ты догадалась?
Наташа затрясла головой, горло перехватило судорогой. С трудом выдавила:
— Да что же ты мне не сказала? (Господи, бедное дитя такую муку в одиночку вынесло…) Ну почему ты мне ничего не сказала?
— А что бы ты сделала, мама? (Я боялась. Боялась, что ты меня не поймешь. Будешь кричать. Я боялась, что и тебя не смогу простить. Так же, как Макса…) Мне никто, понимаешь, никто не может помочь.
— Да ты пей. Остынет. А хочешь, я картошечку тебе поджарю? Как ты любишь, золотистую?
— Потом.
— Ну, пей. Я рядом посижу.
Наташа осторожно села в ногах Ани, на самый краешек тахты. Она лихорадочно пыталась осмыслить беду, нежданно-негаданно свалившуюся на них. И как она могла проглядеть Анну? Как да как? Известно, как. А оно видишь как повернулось: родной матери не призналась, помощи не попросила. Наверное, бегала за этим своим. Подонком проклятым. Унижалась, просила. Ах ты, Господи, да что ж раньше-то не додумалась? Она ведь последнее время какая-то поникшая ходила. В комнате запрется — и нет ее. Как сердце ноет…
— Поспи, моя хорошая. А я с тобой посижу тихонечко.
— Мама! Я жить не хочу больше, мама!
Аня бросилась к Наташе, прижалась. Мамины руки гладят тихонько по спине. Как в детстве. Хорошо, что Пети нет дома. При нем не получилось бы так выплакаться — до конца, до самого донышка.
— Все-все-все, моя хорошая, — журчит над головой нежный голос. — Все будет хорошо. Ты у меня красавица.
— Спой что-нибудь…
Спеть? Когда она пела-то в последний раз? Был соловей, да весь вышел.
— Про акацию…
— Да я уж и не помню.
Сколько лет прошло? Виктор брал гитару, послушно отзывающуюся звенящими аккордами, перебирал струны, и они пели на два голоса:
Целую ночь соловей нам насвистывал, Город молчал, и молчали дома…Анечке тогда было года три. Или четыре. Странно, что она помнит. Целая жизнь прошла с тех пор.
Белой акации грозди душистые Ночь напролет нас сводили с ума…