Аня
Шрифт:
И кто это придумал пустые слова: «Мой дом — моя крепость»? Нет никакого дома. Нет даже возможности забиться в угол и отгородиться от маминых упреков закрытой дверью. Петя захламил его своей проклятой мебелью. И что из того, что ее надо готовить к продаже и где-то собирать? Почему цех по сборке аляповато-кричащих диванов, корявых стенок, приземистых коренастых тумбочек должен непременно развернуться в Аниной комнате? Еще утром ничего не было, а сейчас тахта завалена фурнитурой, и доски захватили небольшое свободное пространство.
Разве
…Мохнатые валики прокатывались вдоль тела, принудительно передавая его обмякшую тяжесть бесконечно долго, мерно покачиваясь. Нестерпимо хотелось выбраться из бесконечного лабиринта, но выхода не было. Коричневые душные цилиндры монотонно вращались и перекатывали тряпичную спину на желтые сферы, кружащие в бешеном темпе. Омерзительно мягкие шары выбрасывали на более устойчивые оранжевые параллелепипеды, податливо прогибающиеся, но сверху наступали на грудь тяжелыми лапами огненные пушистые монстры-кубы, мешающие дышать.
Наконец наступила пауза в изнурительном движении, и над головой блеснул шарик света, но тут же пропал, закрытый новой волной начавших неотвратимое вращение цилиндров. Ощущение полной беспомощности бессильно расслабленного тела, отданного во власть бездушных ворсистых устройств, приведенных в движение неведомым мощным механизмом, было непереносимо. Если бы кто-нибудь догадался выключить проклятый воющий двигатель, наверное, перестало бы тошнить и кружить голову на карусели. Позвать на помощь было невозможно — немые губы не повиновались, горло сковали спазмы удушья.
Свет вверху стал появляться чаще, валики замедляли движение и, наконец, остановились, выбросив тело на узкую койку.
— Оклемалась? — расплывчатый белый блин с изюминками-глазками заколыхался над Аней. — Ну поспи еще, поспи.
Блин еще что-то пыхтел, вспучивался пузырями, но Аня вновь покатилась по трубам: взлетела по плюшево-желтым, провалилась в пропасть по велюрово-багровым, понеслась в вираже по шоколадно-бархатным, закружилась по коричнево-меховым, переходящим в ватно-бежевые, пушистые, превратившиеся в одеяло.
Вверху — потолок с шариком-лампочкой. Он колышется, но все же не падает. Справа… Нет, все поехало снова по кругу. Надо потихоньку. Справа — стена. Зыбкая, плывет волнами. Слева… Слева очертания какие-то знакомые. Похоже на кровати. Значит, она уже в палате, и все позади? Последнее, что она помнит: жесткий холодный стол, впившийся в спину, многоглазая лампа над головой, жгут на голом плече — больно! надо бы ткань подложить — укол в вену, капли, мерно падающие в системе, и — изнурительное кувыркание в мягких душащих цилиндрах.
Вот и все. Теперь надо выкарабкиваться. Стиснуть зубы и ползти. Для начала хотя бы в туалет.
Она
— Ну ты сильна дрыхнуть! — знакомым блинным голосом сказала добродушная толстуха, одетая в байковый халат с оранжевыми и желтыми цветами, разбросанными по коричневому фону. Может быть, проклятые валики притворились халатом? Отдохнут немного и снова начнут преследование?
— Который час? — спросила Аня.
— Уже девять вечера. Все давным-давно проснулись. Одна ты спишь и спишь. Я уж и то десять раз к тебе подходила. Думала, помрет девка: сколько же можно валяться? Ох и нежная молодежь пошла! Тебя как зовут-то?
— Аня.
— А я — Лида.
— Очень приятно.
— Скажите, какие мы вежливые, — заколыхалась в смехе толстуха. — Приятно ей! Голова небось кружится?
— Немного. Тяжелая, будто вату натолкали.
— Не боись, пройдет. Мы, бабы, живучие, как кошки. Ты первый раз?
— Первый.
— Не дрейфь, не последний, — толстуха ободряюще улыбнулась. — Наше дело известное: мужик порадовался — и в кусты. А мы отдувайся.
— В наше время рожать может только царская дочка. Или без царя в голове, — подала голос молодая быстроглазая женщина.
— А то! — поддержала ее Лида. — Сейчас дите не поднять. Ни тебе коляски, ни питания. Я уж про ползунки молчу. Ладно еще, хоть по талонам пеленки дают. Десять тонких, десять теплых.
— Ага. И садики позакрывали. Родишь себе на голову — чего с ним потом делать? — согласилась девушка с личиком, густо усеянным веснушками, оттеняемыми морковно-рыжими волосами.
Аня осторожно села, прислушиваясь к себе. Вроде голова не кружится. Опустила ноги на пол, попробовала: прочный, не проваливается. Кажется, не подведет, не уйдет внезапно зыбкой трясиной, не покатится по наклонной. Встала и потихоньку пошла к двери.
— Ты куда? — бдительно спросила Лида.
— В туалет.
— А чего босиком-то?
— Тапочки куда-то подевались.
— Да вон же они, под кроватью. Погоди, я тебе достану, а то еще грохнешься.
Лида проворно нагнулась, выудила из-под кровати тапки и поставила их рядышком.
— Давай надевай. Держись за меня. Вот так. Сама-то дойдешь? Может, проводить тебя?
— Не надо. Я дойду. Спасибо большое.
— Пожалуйста большое. Только не спеши. Держись за стенку.
Аня выползла в коридор, ярко освещенный люминесцентными лампами. В их мертвенно-белом свете покачивались стены и поблескивал ненадежный колышущийся пол. На посту никого не было. Лишь далеко-далеко, в тупике, неподвижно стояла женская фигура, закутанная в синий халат, какая-то ненастоящая, как манекен на витрине. Откуда взялся манекен в больнице, было совершенно непонятно и потому тревожно: может быть, это галлюцинация? Но нет, ярко-глянцевая женщина действительно стояла, улыбалась и слегка плыла, покачиваясь, как мираж в знойном мареве.