Апшерон
Шрифт:
Выспимся, потом я тебе все объясню.
Наступившую тишину вдруг прорезал продолжительный звук сирены.
– Что это?
– удивленно спросил Таир, приподнимаясь на койке.
– Пароход. Каждый день в этот час отходит в Астрахань.
– Сколько в порту судов! Куда они все идут?
– По большей части это танкеры. Перевозят нефть.
– Как выйдет из скважины, так и перевозят?
– Нет, что ты! Я же тебе объяснял. Нефть поступает сначала на нефтеперегонные заводы, - видел их в Черном городе? Там она перерабатывается, а затем уже все, что из нее получается, развозят по разным
– Что ты говоришь!
– Таир сел в постели и уставился на Джамиля.
– Чему ты удивляешься? Об этом нам говорил один инженер во время экскурсии. В последнее время научились вырабатывать и еще несколько новых продуктов. Никакая, брат, нефть не сравнится с бакинской. Что там черное золото? Наша нефть - дороже бриллианта! Недаром она приковывала к себе алчные взоры всяких там хищников. Старик Рамазан всегда говорит, что Гитлеру переломила хребет наша бакинская нефть. Ну, давай спать! А то глаза слипаются...
Джамиль умолк. Но не прошло и минуты, как он, вспомнив о чем-то, приподнялся на локте:
– Да, надо бы нам сходить в театр.
– В театр?
– В следующий выходной день пойдем обязательно.
– В какой? Я слышал, что тут есть музыкальный театр.
– Музыкальная комедия? Ну ее! Там играют несерьезные вещи. "Ханлара", пьесу Самеда Вургуна, видел?
– Нет. У нас в районе ее не ставили.
– Я видел. Очень понравилась. Это пьеса о молодых годах товарища Сталина...
– Хорошо, сперва посмотрим "Ханлара", - согласился Таир.
Разговор оборвался. Не прошло и минуты, как друзья заснули крепким сном.
3
Когда Таир и Джамиль вошли в огромный зрительный зал Драматического театра, все ряды партера и ярусы амфитеатра были заполнены нарядно одетыми людьми. Голоса сливались в один несмолкаемый гул. Большая хрустальная люстра излучала сверху яркий и ровный свет. Этот свет придавал всему какой-то особенный, праздничный вид. В своей далеко не новой гимнастерке защитного цвета и черных брюках, заправленных в сапоги, Таир почувствовал себя неловко. Ему казалось, что все смотрят на него, говорят о нем. Смущение не покинуло его даже тогда, когда он, красный и потный, опустился в кресло в тринадцатом ряду партера, рядом с Джамилем. Потупив глаза, он с волнением прислушивался к разговорам соседей, и был немало изумлен и обрадован, убедившись, что никто и не думает потешаться над его внешностью. Молодые люди и девушки непринужденно беседовали о том, что их занимало, и больше всего о пьесе, которую предстояло увидеть.
Вскоре яркие огни люстр стали медленно гаснуть, а к сцене протянулись сверкающие ленты прожекторных лучей. Шум в зале постепенно затихал и совсем умолк, как только подняли занавес.
Первые картины были не совсем понятны Таиру, и он то и дело обращался к Джамилю, требуя объяснений, пока соседи не начали протестовать. Но по мере того, как нарастало действие, пьеса все более захватывала Таира. Глубоко переживая сцену, где жандармы приходят арестовать молодого Сталина, а мать Ханлара как ни в чем не бывало совершает намаз, он совсем забыл, что сидит в театре, и громко сказал:
– Молодец, женщина!
Но вот жандарм, выхватив нагайку, начинает бить
Джамиль схватил его за руку:
– Что ты?.. Садись!
Таир сел, не сводя глаз со сцены и с трудом сдерживая волнение. Гнев сменился тревогой: пожилая женщина не вынесет жестоких побоев, вдруг она укажет жандармам место, где прятались Сталин и его товарищи? И в самом деле, силы, казалось, покидали мать. Вот она горестно поникла головой. В тревожном ожидании замер весь зал. И вдруг раздались слова, которые наполнили грудь Таира бесконечной радостью. Женщина-мать будто повторяла одно из тех баяти*, которые так любил петь Таир, играя на своем сазе:
______________ * Баяти - четверостишие.
О, не пугай! Умру - не пожалеешь,
На похороны мои не придешь.
Ты хочешь знать, где гость мой любимый?
Грудь рассеки, - он в сердце у меня!
Таир сразу запомнил эти слова и раньше всех начал аплодировать мужественной женщине.
Когда начался спор между Сталиным и меньшевиком Мамулия, Таир задумался. По ходу пьесы он и раньше догадывался, что Мамулия - предатель и враг рабочих. Сталин с каждой фразой делал шаг вперед, а Мамулия пятился назад. Увидев это, Таир рассмеялся в душе: "Убирайся-ка лучше подальше! Тебе ли, карлику, тягаться с великаном?.."
Сцена ранения Ханлара и вылившаяся затем в скорбную демонстрацию похоронная процессия произвели сильное впечатление на всех зрителей.
Всю дорогу от театра до общежития Таир разговаривал с Джамилем о спектакле. В главном они сходились, только одно вызвало между ними горячий спор. Джамиль считал непростительной ошибкой Ханлара, как рабочего и революционера, его любовь к воспитаннице богача - Мехрибан. Он говорил:
– Мехрибан должна была выйти замуж за доктора Сохбата. Они - люди одного круга.
Таир возражал:
– Неверно! Девушка полюбила Ханлара за его мужество. Не посмотрела на то, что он бедняк! Любовь, брат, не считается с тем, беден ты или богат. Мехрибан было ясно, что доктор Сохбат не может любить ее так, как любит Ханлар...
Но Джамиль твердо стоял на своем:
– Мехрибан по всему своему душевному складу была гораздо ближе к Сохбату, нежели к Ханлару. Кроме того, она Сохбата знала лучше, Сохбат часто бывал у нее...
– Ну, так что же? Иной раз, чтобы влюбиться, достаточно одного взгляда!
Джамиль рассмеялся:
– Тебе это лучше знать. Влюбился же ты с первого взгляда в Лятифу!
Таир сильно смутился, багровые пятна выступили у него на щеках.
– Ты не смейся! Я говорю о спектакле. При чем тут Лятифа?
Джамиль махнул рукой:
– Короче говоря, такой герой, как рабочий Ханлар, - мог любить какую-то вертихвостку!
– Нет, брат, Мехрибан очень хорошая девушка. Было бы несправедливо так называть ее, - ведь она спасла Сталина от жандармов!
Спор продолжался и в общежитии. В самый разгар его дверь открылась, и вошли вернувшиеся с работы Самандар и Биландар. Сняв пиджаки, они аккуратно повесили их на гвоздики возле своих коек.