Арена
Шрифт:
Дэнми тоже клал руку на грудь, туда, куда показывал Эргино, но ничего не чувствовал: его сердце молчало.
К сбору плодов они вернулись в монастырский приют. У монастыря был роскошный яблочный сад который славился на всю округу. Яблок созрело много: жёлтые, красные, разноцветные, сочные, спелые они чуть не падали на головы, под яблонями небезопасно было ходить. Эргино и Дэнми собирали их в паре: вместе стояли на лестницах, вместе таскали корзины сестре Лукреции, своему счетоводу, и яблоки разрешалось есть.
— Давай я выберу яблоко
Дэнми согласился и протянул Эргино огромное золотое яблоко, оно сияло, как лампа.
— Ого, — сказал Эргино, — будто в нём солнце за всё лето. Такое я пожалуй, даже сохраню — на зиму.
А для Дэнми Эргино выбрал красное яблоко, тоже огромное, на обе ладони, красное-красное, как рубин, безупречное, без полос, без пятен.
— Красивое, правда? Я его сразу как увидел, подумал, опа, как раз для Дэнми. Авось он порумянее от него станет.
Дэнми прижал яблоко к щеке. Эргино заворожённо уставился на него. Они стояли под сенью яблонь, близился вечер, тёплый, розовый, листва умиротворяюще шелестела над ними. Лицо Дэнми еле различалось в сумраке, тонкое, бледное, словно Дэнми отражался в зыбкой воде, а яблоко отбрасывало странный отблеск.
— Чудно, — сказал Эргино, — мне на секунду показалось, что ты улыбаешься.
Дэнми посмотрел на яблоко, и наваждение прекратилось, вздохнул: это было почти сотое яблоко за день, и вгрызся в сочную розовую мякоть.
Тихо наступила осень. Жёлтые листья с сухим шорохом покидали деревья, падали на землю и на ребячьи волосы. Пошли дожди. Как-то ночью Эргино проснулся, сам не понял отчего: в туалет не хотелось, никто не шумел. Только в комнате было холодно, словно наступила совсем зима, а нет ни дров, ни угля. На всё окно висела луна. «О, — подумал Эргино, — завтра будет ясно» — и тут увидел сидящего на кровати Дэнми. Дэнми был одет, вроде как собрался уходить, но ещё не время — и сидит, ждет, сгорбившись, низко опустив голову и закрыв глаза, что-то шепча; Эргино подумал: молится.
— Дэнми, — прошептал, позвал, стараясь не разбудить остальных, — ты чего?
Дэнми открыл глаза, увидел Эргино.
Ты чего не спишь? — опять прошептал Эргино и умолк, охваченный ужасом, холодным, липким, особенным, который возникает, когда ты сталкиваешься со сверхъестественным. Ибо в глазах Дэнми висело по луне, которая сияла за его спиной; и ещё Дэнми улыбался. Такой странной, страшной и красивой улыбки Эргино никогда не видел и понял, что Дэнми — существо из ада. Эргино оцепенел, точно замёрз. Дэнми же, продолжая улыбаться, наклонился и поцеловал Эргино в губы, Эргино пронзила боль, будто в самое сердце, сплетение нервов, а потом их ослепила светом своим луна, и Эргино познал тьму страстей человеческих.
Весь следующий день Эргино убегал от Дэнми. Казалось, воздуха ему не хватало. Дэнми не отводил от него за завтраком и обедом взгляда, а Эргино
После обеда Дэнми поймал Эргино за руку в толпе детей:
— Почему ты не разговариваешь со мной?
Эргино рванул руку, словно она была не его, не живой, отлетела бы и не жалко, убежал на галерею, полную колонн и жёлтых листьев. Сел там на холодные высокие перила и зажмурился. День был мрачным, серым, тяжёлым, от таких болит голова и хочется спать, больше ничего, ну и проигрываются битвы и состояния. По каменным плитам звонко, хитро застучали каблуки. Эргино понял: сам дьявол пришёл за ним.
— Не сиди на перилах, — сказал за спиной Дэнми, — упадёшь.
— Я летать умею, — огрызнулся Эргино, сжал кулаки, заплакал от напряжения. Дэнми молчал, стоял в тени. Эргино слышал его дыхание, сладкое, будто он только что ел малину. Ветер закружил между колоннами листья.
— То, что мы сделали, — это… неправильно, — выдавил Эргино, сжал голову руками, зарыдал, — это грех… Мы будем гореть за это в аду.
— В аду? — переспросил Дэнми. — В аду? — и засмеялся, разбил что-то дорогое, хрустальное. — Ты боишься ада? Огня, — взмахнул руками, — этих, как там, серных озёр?
— Да, — сказал Эргино, — боюсь.
Он весь дрожал. Дэнми неслышно, куда делись его каблуки, подкрался к нему, приблизился, обнял, погладил по голове совершенно по-матерински.
— Не бойся, — сказал он, — ничего нам за это не будет. Кто ж об этом узнает?
Эргино закричал, оттолкнул его, ударил, начал отряхивать истерично одежду от его прикосновений, отпечатков.
— Не трогай, не прикасайся! Ты омерзителен! Ты дьявол!
Дэнми засмеялся опять, смех его пронзил Эргино, как стрелы святого Себастьяна, он зажал уши ладонями.
— Не смей смеяться!
Дэнми умолк, поднял руки вверх, сдаваясь.
— Сегодня вечером… я иду на исповедь, я попросил… отца Спинелло, он мудрый человек, он всё решит, — сказал Эргино.
Дэнми побледнел. Эргино, испуганный его молчанием, раскатами грома вдалеке, обернулся. На лице Дэнми змеилась та самая улыбка, странная, демоническая, губы его были красными, как размазанная кровь.
— Ты… ты улыбаешься, — запинаясь, произнёс Эргино, он стал забывать слова, стал забывать, как его зовут, своих друзей, всё лучшее в своей жизни. Потом ему стало холодно, аж зубы застучали.
— Ты никому не расскажешь, — прошептал призрак в тени колонн.
— Не… не подходи ко мне, — ангел и демон боролись сейчас за душу Эргино, а сам Эргино попытался спасти себя, уцепился за перила, за которыми разверзлась бездна.
— А мне и не надо, — прошептал Дэнми, вытянул руки вперёд, из ладоней его вырвалась тьма и ударила крыльями Эргино в лицо, закричала, завизжала в уши, и мальчик упал с перил, но успел схватиться за один из прутьев решётки.
— Дэнми! — крикнул он, как будто ничего не случилось, несчастный случай, друзья лучшие. — Помоги!