Арена
Шрифт:
Дэнми опёрся на перила и посмотрел на Эргино сверху.
— Дай руку, Дэнми, я упаду. Я не умею летать, я пошутил. Пожалуйста, я никому не скажу. Дэнми, просто помоги.
Пот тёк по лицу Эргино, глаза защипало.
— Тварь, — сказал Дэнми сверху и ударил его по пальцам пребольно, — до встречи в аду.
Эргино упал без крика. Ударила молния, отразилась в глазах Дэнми, началась гроза. Дэнми спустился по лестнице к разбитому телу и замер. Забормотал и заплакал, слёзы текли тяжело, будто свинцовые, прожигали щеки; он никак не мог понять, что же такое горячее струится по щекам, что за кислота, поднял голову к бушующему небу и закричал так дико, что казалось, лопнет вена. Хлынул ливень. Дэнми
— Что случилось. Дэнми? Что ты делаешь? — и тоже закричала. Прибежали отец Спинелло и дети, они столпились, тихо-тихо так, и в грозе их молчание звучало как гром. Дэнми вскочил с колен.
— Я ничего не сделал! — дождь струился по его красивому, само совершенство, само небо, лицу. — Я ничего не сделал! Он сам упал! Он сам упал! Я не успел его поймать, я только увидел!
Сестра Лукреция обхватила его мокрую голову, прижала к груди и заплакала. Она одна поверила Дэнми. Когда лицо Эргино отмыли от крови и грязи, оно оказалось спокойным, безмятежным, будто Эргино умер во сне. Похоронили его тихо, в каплях серого дождя. По утрам капли застывали в льдинки — приближались холода. Дети заболевали: кашляли, чихали, жаловались на жар, один маленький мальчик умер от воспаления лёгких. Дэнми никогда не болел; он смотрел в окно — дождь отражался в его глазах, как в зеркале, словно тёк сразу в двух мирах, — или помогал монахиням ухаживать за больными. Однажды сестра Лукреция вошла в комнату с отваром трав и увидела, что Дэнми стоит на коленях на холодном полу, держит за руку умершего мальчика. Отвар не понадобился; она поставила чашу на пол.
— Дэнми, — сказала она, — почему ты не позвал отца Спинелло?
— Зачем, он был безгрешен, — ответил Дэнми тихо, смотрел на неё и не видел, будто нечто ослепительное прожгло ему сетчатку на время. Потом он встал и беззвучно вышел.
Наступила осень. Дул холодный ветер и закручивал женские юбки. Краснели и трескались губы и руки. Пришёл декабрь, с ним — снегопады. Снег всё падал и падал, покрыл всю землю, весь город. Люди не могли по утрам двери открыть — снег заваливал их до середины. Сестра Лукреция не помнила, чтобы было столько снега в городе. Высоко в горах разве где-нибудь… Приближалось Рождество; дни наполнились ожиданием, оживлением, чудом, нежностью. Дел невпроворот. Сестра Лукреция спохватилась, что забыла в церкви сборник средневековых рождественских гимнов, они хотели повторить несколько с ребятами из хора, оделась потеплее и вышла на улицу. Был мягкий, как атлас, мороз, горели фонари, снег под ногами — точно перья, и пахло елью, праздником и звёздами. Полную луну то закрывали, то открывали тучи, и небо походило на серебряное море. Возле церкви, на площади, бегали и играли в снежки дети, несколько приютских мальчишек. Сестра Лукреция поднималась по ступенькам, когда один снежок попал в неё, рассыпался, прошелестел по чёрному платью. Она засмеялась и начала уворачиваться. По смеху узнала Дэнми — а вот и его сияющие глаза перед ней.
— Сестра Лукреция, приветствую, — произнёс он так, что у монахини забилось сердце, будто и ему, и ей семнадцать лет. — Вы в церковь?
Когда он заговорил, с неба опять пошёл снег, сначала несколько снежинок, они упали на его тёплые губы и тут же растаяли. Потом они опускались на его ресницы, волосы, застревали, мешали, он стряхивал их, а потом снег пошёл так густо, что Дэнми наконец заметил его и поднял лицо к небу.
— О, снег, — сказал кто-то из детей, — опять снег. Снег на Рождество! — и закричал «ура». Сестра Лукреция улыбнулась, ответила Дэнми «да» и коснулась кончиками пальцев его щеки. Ровно год назад она нашла мальчика на этой лестнице, и
— Красиво, правда?
Как красивы его глаза, бездонно-чёрно-синие!.. Дэнми встал на носочки, словно балерина, и закружился под сияющим снегом, ловя его руками, будто бабочек.
— Вы любите снег? — крикнул он ей из танца.
— Да, — вновь ответила она, и Дэнми кинул ей в лицо горсть пойманных снежинок, девушка успела увернуться.
— Тогда улыбнитесь, засмейтесь, какая вы строгая всегда, — он вдруг оказался близко-близко, схватил её за руки; оказалось, что его ладони тёплые-тёплые, будто снега и не касались вовсе. Она улыбнулась. — Вы ведь будете помнить меня? — спросил он. Снежинки сверкали в его волосах. Она провела по ним рукой, и снежинки растаяли.
— Да, — и он вырвался, засмеялся, убежал к другим детям, и монахиня вошла в церковь. В церкви было очень тихо, словно за стенами не было города, детей, и пахло хвоей, ладаном, горели, мерцали свечи; в их неровном, от сквозняка, свете бархатные глаза святых и Девы Марии казались живыми и усталыми. Свой сборник сестра Лукреция нашла на скамейке, где и забыла.
— Отец Спинелло, — увидела его, он поправлял свечи в тихом месте для молитвы за колонной, возле самой скромной и самой красивой иконы, Девы, которую художник изобразил совсем юной, почти девочкой, босой, с венком на голове.
— Идёт снег, — сказала она. Отец Спинелло кивнул, посмотрел на витраж, словно в окно.
— Это очень красиво, — сказал он серьёзно, — помогите мне, — и протянул ей тоненькую горящую свечу, от неё надо было зажечь остальные. Сестра Лукреция приняла её, будто благословение, словно дар «я выслушаю тебя, говори». Какой он добрый человек, отец Спинелло, опуститься перед ним на колени, покаяться. «Прости меня, Господи, прости, что возлюбила красивого и злого мальчика превыше Тебя…»
— Послезавтра Рождество, — сказал отец Спинелло, — я тут подумал, может, Дэнми не будет петь завтра в хоре?
— Почему? — сестра Лукреция подумала: «почему я не удивлена?», наклонила свечу, огненная бабочка затрепетала от сквозняка. — Рождество — самый прекрасный праздник на земле, а у Дэнми — самый прекрасный голос…
— На земле? Слишком прекрасный и слишком грустный для Рождества.
— Он расстроится.
— Не бойтесь, плакать Дэнми не умеет, так же как и улыбаться.
— Вы ненавидите Дэнми, — слова обжигали, как воск.
— Ненавижу? — священник задумался на секунду и вновь взглянул на витраж, словно святой Георгий мог объяснить, — да, чувство недостойное человека, но это правда: я боюсь и поэтому ненавижу Дэнми.
— Но почему? — сестра Лукреция почувствовала себя беспомощной и обманутой.
— «Почему»? Разве вы так и не поняли? — Лукреция понимала, но хотелось, чтобы ударили, сказали, расколдовали. — Та девочка, Анна, весной… и Эргино… разве вы не поняли, кто убил их? Бездонное зло в его чёрно-синих глазах… в нём — дьявол…
Сестра Лукреция задрожала, как от ветра, села на пол, сцепила похолодевшие руки.
— Ведь вы знали, догадывались? — отец Спинелло сел рядом с ней на каменные плиты, которым сотни лет, вот ещё одна тайна. Сестра Лукреция кивнула.
— Не плачьте, — сказал отец Спинелло, словно вины её не было никакой, не находила она его, не была влюблена… — Позовите его, мы спросим, а там решим, что делать дальше, как жить.
— Дэнми! — крикнула она сквозь слёзы, сквозь мрамор и камень, сквозь ветер и снег, будто звала не мальчика — Бога; мальчик у лестницы вздрогнул. Услышал и перестал смеяться, посмотрел в небо, потом на свои руки, одежду, стряхнул снег и вошёл. Лицо его разрумянилось от мороза и бега, на ресницах и в волосах сияли снежинки, будто кто-то осыпал его лепестками белых роз.