Ариэль
Шрифт:
— Покажите-ка еще разок ваше удостоверение. Глаза только начинают видеть.
Мужчина почти уткнулся носом в мою полицейскую карточку.
— Кафка… Как-то в шестидесятых в скупке у Кафки на Пурсимиехенкату я приобрел хорошие наручные часы. Порядочные старинные заводные часы, легендарный «Зенит» в стальном корпусе. Потом я по пьянке забыл их снять в сауне на Харьютори, они промокли и сломались, — пожаловался старик. — Не родственник?
После сотого вопроса о родственной принадлежности я уже знал, что жителям Хельсинки известны только два Кафки.
— Нет, не родственник. Что произошло вечером?
— Почему вы не спросите прямо у Али? Он славный человек, хоть и мусульманин. Я бы не продал мастерскую какому-нибудь засранцу.
— Автомастерская раньше принадлежала вам?
— Мне, кому ж еще. Али родом из Багдада, это в Ираке. Приехал в Финляндию как беженец и много лет у меня работал. Честный человек, по-моему, отчего было не продать ему мастерскую, когда я уходил на инвалидность. Договорились, что мне можно будет держать тут этот свой дом на колесах.
Яппинен подхватил со стола бутылку, в которой оставалось еще несколько сантиметров пива, и опрокинул себе в рот.
— Вчера они поздно закончили работать… Я часов в восемь ходил на «Тебойл» прикупить сарделек, молока и немного пивка, у них еще свет горел.
— Вы заходили в мастерскую? — спросила Стенман.
— Нет.
— Вы видели Хамида или его работника?
— Вашина? Он тоже из Ирака. Не видел.
— А кого-то еще?
— Нет.
— Вы сказали, что там бывало много народу, клиенты и приятели Вашина, — напомнила Стенман.
— Я имел в виду днем, не вечером…
— Но вечером вы никого не видели?..
— Не видел.
Стенман пристально посмотрела на Яппинена. Тот взял со стола принадлежности и принялся сворачивать самокрутку.
— А машину видели?
— Там были «вольво» Али и «бэха» Вашина. Она у него всего пару недель. Каждый день покупает для нее новые висюльки. На зеркале в салоне у него навешано столько четок и игральных костей, что я удивляюсь, как он еще дорогу видит.
— Красная «БМВ»? — уточнил я.
— Да.
Оба автомобиля по-прежнему стояли во дворе. Их как раз осмотрели и теперь должны были транспортировать в полицейскую лабораторию для более подробного изучения.
— А что за человек Вашин Махмед? — спросил я.
— Трудолюбивый, нормальный парень. Вот что у мусульман хорошо, так это уважение к старшим. Меня всегда называет «отец», отец — то, отец — сё. За бухлом, правда, ходить отказывается, хотя я его просил.
— Вы видели какие-то другие машины?
Старик обвел взглядом помещение в поисках, чем бы промочить горло, но ничего не нашел.
— Вечером, что ли?
— Да?
— Нет, но я на какое-то время отходил на «Тебойл».
— Сколько времени вы там провели?
— Взял, кажется, одно пиво и пошел прямо домой. Полчаса.
— У вас сохранился чек?
— Чек? — удивился старик, но взял со стола очки с отвалившейся дужкой, встал и пошел к вешалке у двери. Он пошарил рукой в кармане старомодной кожаной куртки
Согласно чеку старик купил сардельки, молоко, хлеб и упаковку пива, шесть бутылок. Покупка была оплачена в 20.05. Яппинен посмотрел через сломанные очки на улицу и увидел полицейских, ходивших по двору.
— И там полицейских, как черники на кочке. Они что, засранцы, торговали наркотой или сбывали краденое?
Вместо ответа я спросил:
— Вы помните еще что-нибудь о вчерашнем вечере? Что вы делали, когда вернулись сюда?
— Ну, новости, может быть, посмотрел… и прикончил несколько бутылочек пива. Потом лег спать.
— Вы простатитом не страдаете? — спросила Стенман.
Я взглянул на нее с легким удивлением.
— В таком возрасте у какого мужчины его нет?
— Вы выпили пива на «Тебойле» и потом еще тут. В туалет вы куда ходите?
— За свой автодом.
— И тогда тоже ничего не заметили?
— Посмотрел на звезды, небо было чистым, и луна, красивая… Ну, и еще я был, может, немножко выпимши.
Дом оказался добротным, построенным в пятидесятых годах, четыре этажа оштукатуренного кирпича. На лестнице пахло едой и мастикой для пола, и я знал, что в подвале стоит меловой запах побелки. Эти дома всегда пробуждают во мне ощущение домашнего уюта и защищенности. Возможно, причина тут в том, что десять первых и самых счастливых лет своей жизни я провел именно в таком. Я был уверен, что в подвале тут кладовки, сооруженные из сетки для куриных клеток, как и в моем родном доме. В одной из таких кладовок я, разложив на полу поролоновый матрас, предпринял решительную попытку забраться в трусы к своей подружке Кармеле Мейер, жившей в том же доме. Хотя Кармела многообещающе сопела мне в ухо, я был вынужден еще год трудиться в том же направлении, прежде чем добился своего.
В холле на первом этаже я изучил табличку с именами жильцов — на такой же в детстве мы меняли местами съемные буквы, изобретая жильцам новые, забавные имена. Хамид жил на третьем этаже. В доме не было лифта.
Я попросил Стенман сопровождать меня. Мне не хотелось одному встречаться с женой и четырьмя детьми убитого. Кроме того, никогда не известно, что тебя ждет в квартире.
— Кто скажет? — спросила Стенман, когда мы поднялись на второй этаж.
— Ты, если можно.
— Хорошо. Не знаешь, они говорят по-фински?
— Почти наверняка. Живут здесь уже одиннадцать лет.
Я звонил из машины в Пасилу и получил информацию об Али Хамиде и его семье. Возраст сорок шесть лет, жена и четверо детей, девочка и три мальчика. Старшему четырнадцать, родился в Ираке, младшему пять. Хамид и его супруга получили гражданство Финляндии четыре года назад.
Мы остановились на третьем этаже. Прежде чем позвонить, я отдышался. Дверь открыл мальчик лет семи.