Атлантида
Шрифт:
Это было торжество смерти в самом ее неприглядном виде, а тело казалось стражником у входа в царство мертвых. Джек почувствовал, как по спине пробежал холодок.
Катя наконец пришла в себя и выпрямилась. Все трое осторожно протиснулись в каюту. Труп, одетый в мундир советского морского офицера, висел на обрывке толстой проволоки, один конец которой был закреплен под потолком. На полу валялись пустые коробки из-под продуктов и прочий мусор.
— Его звали Сергей Васильевич Кузнецов, — сообщила Катя, прочитав отрывок из дневника, который обнаружила на столе возле тела. — Капитан второго ранга,
— Марионетка КГБ, — проворчал Костас.
— Немного найдется капитанов на всем Черноморском флоте, которые пришли бы в восторг от такого зрелища, — вздохнула Катя, листая дневник. — Он провел свои последние дни в этом помещении. Он не мог подать сигнал бедствия, так как гидролокатор основательно разрушен, но мог принимать сигналы извне с помощью пассивного импульсного радара. Словом, он знал, что происходит на поверхности. — Катя перевернула страницу дневника. — Боже мой! — воскликнула она. — Последняя запись сделана 25 декабря 1991 года. По трагическому совпадению именно в этот день над Кремлем в последний раз развевался красный флаг. — Она посмотрела на Джека и Костаса широко раскрытыми глазами. — Подводная лодка затонула 17 июня того же года. Значит, этот человек жил здесь более шести месяцев.
Они с неподдельным ужасом уставились на тело офицера.
— Такое… возможно, — произнес Костас после раздумий. — Во всяком случае, физически. Батареи поддерживали работу газоочистителей, а электролизная машина извлекала кислород из морской воды. Что же касается еды и питья, то их здесь было предостаточно. — Среди горы мусора и отходов он обратил внимание на пустые бутылки из-под водки. — А вот психологически — другое дело. Не могу понять, как можно оставаться в своем уме в подобных условиях.
— Дневник заполнен политической риторикой в духе коммунистической пропаганды, которую вдалбливали нам десятилетиями как религию, — тихо сказала Катя. — Политическими офицерами становились, как правило, самые идейные и фанатически преданные члены партии, которых можно считать эквивалентом нацистского гестапо.
— И все же здесь произошло что-то странное, — растерянно пробормотал Джек. — Не могу поверить, что за шесть месяцев он не смог найти возможность сообщить о себе на поверхность. В конце концов, он мог вручную запустить маяк через торпедный люк или выбросить наружу отходы субмарины. Просто не понимаю, почему он этого не сделал.
— Послушайте эти записи, — сказала Катя дрогнувшим голосом. Она стала листать страницы дневника, останавливаясь на самых интересных отрывках и быстро переводя текст с русского на английский: — «Я принадлежу к числу избранных… Я похоронил товарищей с воинскими почестями… Они пожертвовали своими жизнями ради Родины… Их силы придавали мне уверенность… Да здравствует революция!»
— Что это значит? — не понял Костас.
— Согласно записям в дневнике, их осталось всего двенадцать человек. Через пять дней после затопления они выбрали того, кто должен выжить, а остальные приняли цианид.
— Они потеряли остатки надежды? — удивленно спросил Костас.
— Нет, они были полны решимости сделать все возможное, чтобы их лодка не попала в руки НАТО. Они готовы были уничтожить субмарину, если бы их потенциальный спаситель оказался врагом.
— Теперь я понимаю логику их поступков, — протянул Костас. — Для того чтобы взорвать детонатор, нужен только один человек. Одному требуется намного меньше еды и воздуха, поэтому субмарина могла продержаться под водой так долго. Второй человек на судне уже рассматривался как балласт, потребляющий драгоценные продукты и кислород. Стало быть, они выбрали сильного духом, который вряд ли сломается в таких условиях.
Джек присел над горой пустых бутылок и покачал головой.
— Думаю, здесь нечто большее, чем просто желание спасти лодку. Эту тайну нам еще предстоит раскрыть.
— Их мир должен был вот-вот рухнуть, — продолжал рассуждать Костас. — Твердолобые коммунисты могли легко убедить себя в том, что являются последним бастионом коммунизма, финальным оплотом в борьбе против Запада.
Они посмотрели на Катю.
— Мы все чувствовали, что скоро конец, — тихо произнесла она, — и многие отказывались принять этот факт. Однако таких сумасшедших обычно не направляли служить на атомные подводные лодки.
С тех пор как они увидели тело повесившегося офицера, их терзал один важный вопрос, и Костас решил задать его:
— А что случилось с остальными членами экипажа?
Катя прочитала еще одну часть дневника. Пока она переводила с русского языка, на ее лице все больше проявлялись горечь и растерянность.
— Как известно, такое иногда случалось в морской разведке, только сейчас все было намного хуже. Эта подводная лодка стала ренегатом, предателем. Ее капитан, Евгений Михайлович Антонов, вышел из Черноморской военной базы в Севастополе с обычным заданием патрулировать определенный участок акватории. А потом он неожиданно исчез в южной части моря и больше не выходил на связь.
— Но они не могли рассчитывать на беспрепятственный выход из Черного моря! — воскликнул Костас. — Тем более незамеченными. Турки держат под контролем гидролокации всю территорию Босфора.
— Не думаю, что у него было намерение покинуть Черное море. Скорее всего лодка шла на важную встречу, и возможно, на этом самом острове.
— Мне кажется странным время перехода на другую сторону, — заметил Джек. — Как раз накануне распада Советского Союза и окончания «холодной войны». Любой квалифицированный офицер ВМФ должен был предвидеть эти события. Думаю, больше смысла было бы в том, чтобы залечь на дно и ждать лучших времен.
— Антонов был блестящим военным подводником, но не являлся членом партии. Он так ненавидел американцев, что его могли считать слишком рискованным человеком, чтобы поручить командование атомной подводной лодкой с баллистическими ракетами на борту. Не думаю, что он действительно был предателем.
Джек не скрывал своей озабоченности:
— Он, должно быть, хотел кому-то что-то предложить. Нечто такое, ради чего стоило рискнуть.
— В дневнике говорится, что с ним случилось? — спросил Костас.