Аура
Шрифт:
Я видел войны, как устраиваются митинги на улице, как люди бунтуют, пытаясь спасти планету ради совести, а кто-то ради хорошей жизни. Создали кино, даже про эти проблемы, а массы смотрят документальные и апокалиптические фильмы, словно сказки на ночь – невыносимое кощунство. Я прошел мимо газет и журналов, заглянул в тетради писак:
Я слушаю ветер Парижа
И чувствую слезы Вероны;
Наблюдаю за Берном престижным
И Лондоном оборонным.
Мне
И дрожь от полярной стужи,
Но скоро и эта краса
Станет совсем не нужной.
Времена управляющих миром
Наступают планете на пятки,
Трясут накопленным жиром
И устраивают беспорядки.
Лихорадит мать – Землю давно:
Трясет и не может напиться.
И если настанет темно,
То пришло время сердцу разбиться.
Однако никому не было подвластно подчинить массовый интеллект, даже при создании искусственного.
Я испугался. Наступила тишина, а затем паника. Люди плакали, просили друг у друга прощение и признавались в любви. Это как, без языка тела? Завизжали сирены, люди бежали вниз, все глубже и глубже – в тень. Кстати о Тени, где он? Я искал своего друга и не мог найти, начал метаться из стороны в сторону, словно бешеный маятник. Почему-то энергия, что шла от людей, очень сильно врезалась в меня и делала больно сердцу, будто тысячи заостренных бумерангов царапали нежные ткани и возвращались на круги своя. Ни с того ни с сего увидел в воздухе большой взрыв, напоминающий гриб, затем их стало много, и я почувствовал, как наполняюсь небывалой силой, просто внеземной! Я готов был взорваться, и сделал это без малейшей тени сопротивления, выпустив на свободу убийственный свет.
Я прищурился. Выяснилось, что снова оказался в мире Ничто, и он заговорил со мной, как с сыном. Ветер то и дело жестко давал пощечину морю, а море срывалось на камни и выплескивало весь свой накопленный негатив на все то, что вставало у него на пути. Было жутко и холодно. Свирепствовал гром, тучное тяжелое небо разрывало на множество частей от вспышек молний, а одна проворная попала в единственное растущее наполовину живое дерево, которое моментально окрасилось из коричнево-зеленого в огненный и будто взывало о помощи.
– Кто Я? – я задавался этим вопросом всю жизнь, но ответа так и не дождался, сейчас также его не последовало. Не было ничего, кроме звучания моего сердца и битвы всех четырех стихий.
Я вспомнил урок истории от Жулиана и еще раз проанализировал прошлое: до того, как Ничто убил сына Некто, он был чем-то или кем-то. Вполне возможно, что был Кто-то и был Некто. Вероятно, что он убил сына другого себя и сгинул в небытие, став Ничем. Но другая часть, темная, осталась?
– И породил новый уровень человечества, – ответил дряхлым басом Ничто. Ощущалось, что он хотел создать впечатление сурового мужика. Слишком много было наигранности, как на празднике для детей (из другого мира), посвященному деду с белой бородой и шубой до пят. Сплошные театральные «Хо-хо» да «Ох-ох».
– Ага! Ты здесь, и ты все слышишь! Я так и
– Я нигде. И да, родились сын и дочь. День и ночь. Свет и тень. Труд и лень. Вещь и хрень. А ты думал, я на вашем языке базарить не умею? Пока есть Великое равновесие, все офигенно, а когда одна часть перевешивает другую – рождается Хаос – полный пиз…
– Пожалуйста, не надо.
– Почему?
– Ну, не идет Вам такой язык, Вы старый, Вам много лет. Как-то странно слышать такое от вас.
– Время – понятие относительное, как и умение слышать, кстати. Каждый слышит ровно то, что хочет услышать, и не обращает внимания на то, что нужно знать.
Волоски на теле встали дыбом, и на этот раз молния попала в меня.
Глава 5. Нужно отвечать
Очень много в мире сложностей,
Не уйдёшь лишь от кончин.
Пойми, желание – миллион возможностей,
Нежелание – миллион причин.
Я почувствовал внезапно подкравшийся свет, который беспощадно начал раздражать мои, и без того чувствительные, глаза. Они оказались во власти засохших камушков слезной соли и пыли, пытаясь расклеить длинные пушистые ресницы, что не особо удавалось, а мне доставляло адский дискомфорт. Я медленно пошевелил конечностями и проверил их на наличие перебоев: вроде все работает, как надо. Пощипывание и покалывание кожи напомнило мне о том, что я здесь и сейчас, а не где-то там. Половину из того, что я видел во сне, не помню, да и вряд ли вспомню. Самое главное, что, если я проснулся и что-то болит, означает одно – я жив.
Доносились пение птичек, кудахтанье кур, а из приоткрытого окна веяли легкие ноты скошенной травы, навоза и цветов. Пахло ранним октябрьским утром, а петух уже трубил во все горло, стараясь отругать солнце за столь ранний восход.
Активно растирая глаза и прищуриваясь, лениво поднялся с теплой кровати и, свесив ноги, пошаркал длинными ступнями по шерстяному овечьему ковру, перебирая каждую ворсинку пальцами ног, а затем впился в него когтями и запрокинул голову. Постарался размять шею и суставы, отчего те по очереди застрекотали, словно кузнечики в девственном поле; прогнул спину, словно кот, и от этого всего получил небывалое наслаждение. Хотелось не отпускать эти минуты спокойствия и чувства безопасности, но… Залаяли собаки, и я инстинктивно с полпрыжка вскочил на кровать. Источника звука не было видно, поэтому моментально пробило в дрожь. Откуда их ожидать? Я в панике водил распахнутые настежь глаза по прохладной влажной комнате и вздрогнул, замер как статуя и не мог пошевелиться. В такое оцепенение я впадал, разве что, когда смотрел в глаза однокласснику, выжидая его реакции за то, что я вывел его на чистую воду после последнего падения.
– Так-так, наш пациент, кажется, на поправке, это хорошо. С добрым утром, – мужчина в домашнем халате поставил поднос с чаем и яичницей на прикроватный комод и подошел ко мне, чтобы проверить лоб. – Нагнись, дылда, а лучше сядь и не нервируй меня.
Он несколько минут тщательно осматривал меня, в его глазах читалось сомнение, будто ожидал подвоха.
– Думаете, у меня жар?
– Нет, не сегодня. Мы целых три дня боролись с твоей температурой, пока ты был в отключке.
– Вас много?