Аврора
Шрифт:
— Нет-нет, это лекарства на спирту.
Аврора сделала вид, что поверила. От кафе она сперва отказалась, хотела погулять. Но Цанаев выдумал — нагрузки ему противопоказаны, да и погода пасмурная. Зашли в небольшое, уютное кафе в центре Москвы. Они были рады, счастливы от встречи, и не могли, и не хотели это скрывать. И, вспоминая работу в Грозном, обсуждали только радостные моменты. Но их было немного, только научные гранты, и сейчас Аврора работает по гранту в Норвегии:
— Мне просто повезло, — рассказывает она, — никто не мог и не хотел работать над данным экспериментом.
— Это
— Ха-ха, где-то так. Но я все равно очень счастлива… Понимаете, написала по памяти письмо, а они тут же пригласили… Жалко только, что последний грант. Тему из-за вредности могут закрыть. Но я потом за докторскую возьмусь. А там, как Бог даст.
— А как племянники? — Цанаев вернул ее память в Грозный, и она явно опечалилась.
— Вроде, нормально. Я им новую квартиру сняла. Деньги послала… Нормально, — тяжело вздохнула. — А как у вас дела?
Цанаев рассказал все, как есть: картина весьма печальная. Настроение у обоих испортилось. В таком состоянии они и расстались у метро, как будто нет меж ними близости, тем более, любви.
Какую-то личную убогость, никчемность и страшное одиночество ощутил Цанаев в тот день. Он понимал, что не надо было рассказывать Авроре о проблемах своих. У нее и так забот хватает. А он мужчина — и плакаться.
Единственным спасением была семья, дети. Он поехал домой. Жена не ворчит, но и не разговаривает, даже не справилась о здоровье, чай не налила. И дети с ним пообщались как бы по протоколу.
Это была безысходность, от которой у него лишь одно спасение: купить водку — и в общагу.
Он спал, когда зазвонил телефон: Аврора — единственная искорка в жизни.
— Гал Аладович, вы… — она не сказала «пьяны», лишь сделала паузу и чуть погодя: — Я перенесла вылет. Я завтра увижу вас?
На следующий день в том же кафе они вновь встретились. Радость встречи, конечно же, есть, но более чувствуется некая напряженность.
— Гал Аладович, вы можете мне помочь?
— Я? — даже самому себе он жалок, а этот вопрос — словно пытка. — Чем я могу помочь? — рука у него дрожит, глаза увлажнились. — Я никому ничем помочь не могу. Вот до чего дожил.
— Гал Аладович, — улыбается Аврора, — вы всемирно известный ученый, помогите мне, — он молчит, а она мягким вкрадчивым голосом. — Дело в том, что мы и над прежними грантами вместе работали. Мне и сейчас для веса и солидности нужен коллега-руко-водитель, известный профессор. Вот я и прошу вас о помощи и сотрудничестве.
— А что я могу?.. Импотент — во всех отношениях.
— Пожалуйста, не говорите таких слов, — она смутилась, отпила глоток кофе и как-то загадочно улыбнулась. — Мне неудобно, но кто на днях в любви признавался?
Какая-то незримая, но ощутимая волна теплоты окутала их. Они просидели очень долго. Ни слова о чувствах, только о делах.
— Аврора, ты просто хочешь помочь мне, просто так уступаешь львиную долю своего заработка.
— Гал Аладович, — убеждает она, — во-первых, не уступаю, а мы совместно работаем. Во-вторых, и вам работа достается, и мне вы, как корифей науки, в проекте нужны. А в-третьих, сколько раз вы мне помогали?
Он не давал согласия, чувствовал себя неловко, будто еще один инвалид на плечах Авроры. Но и она его согласия особо не спрашивала, уже все решила, расписала. И только выдвинула одно условие:
— Я умоляю вас, бросьте вредные привычки. Пить мусульманину, да и никому, нельзя… Вы лучше молитесь. Бог поможет вам.
— Да-да, — обещал Цанаев. — Пить более не буду, — он и сам очень хотел бросить, страдал.
— Если так, то заключаем контракт.
— Брачный контракт? — доля шутки в этом вопросе.
Также отвечает и она:
— Только научно-деловой контракт.
По оформлению этого контракта в последующие дни они не раз посещали нотариальные конторы, бюро переводов, какие-то зарубежные представительства и даже посольство Норвегии.
Как обычно бывает в таких случаях, планировали все оформить за день, а ушло два-три дня. Да они не переживали, наоборот, боясь минуты расставания, особо не торопили события. С утра до позднего вечера они были вместе, мотались по Москве. Говорили только о делах и все больше и больше молчали, боясь высказать то, что на душе. И даже в аэропорту, когда Цанаев Аврору провожал, — последние ее слова:
— Я постараюсь в течение месяца выслать на ваш счет аванс.
Думал ли Цанаев о деньгах? Конечно, думал, еще как думал. Но гораздо больше думал об Авроре, хотя жесткий пресс житейских проблем, как удавка, не давал жить.
Цанаев не смог погасить очередной процент по кредиту, и начался судебный процесс, результат которого очевиден: их квартира, заложенная как гарант, должна быть выставлена на продажу.
Параллельно у Цанаева развивается еще один процесс — бракоразводный. Этот процесс отложен из-за судебного дела по кредиту, потому что при расторжении брака произойдет раздел оставшегося имущества.
Под гнетом этих проблем Цанаев вновь запил, и сам удивляется — позвонить в Норвегию денег нет, а на бутылку находит. Однако теперь он не пьет до беспамятства, — боится, и не того, что Авроре слово дал, а то, что она позвонит, когда он выпивши. Поэтому по вечерам он телефон отключал. А тут вроде мало выпил, — на работе банкет, и время прошло, а телефон он не отключил, а она позвонила и учуяла:
— Вы выпили?
— Нет-нет, ты что, Аврора!
— Вы выпивши, — жестко констатирует она.
— Чуть-чуть, день рождения у коллеги… Не мог же я отказать.
Долгая пауза — и она грустным голосом:
— Вы ведь слово дали… Ладно. Завтра я на ваш счет перечислю оговоренный в контракте аванс. Еще через неделю — оставшуюся сумму, и наш договор исчерпан. Прощайте.
— Ты что, Аврора! — крикнул он, но телефон уже отключен.
Он много раз ей звонил — бесполезно. На второй день он пошел в банк — денег нет, и на следующий — нет. И вдруг сорок тысяч евро! На его личном счете! Он в тот же день побежал в банк, где были взяты кредиты. У них была большая задолженность по квартплате, за коммунальные услуги, телефон и прочее. Он оплатил общежитие, а потом дня два-три обходил всех знакомых и друзей, все выяснял, кому он сколько должен и даже пытался больше положенного вернуть.