Аврора

Ибрагимов Канта Хамзатович

— Аврора! — он сумел прошептать и еще слышал:

— Гал, Гал Аладович, вы где? Что с вами?.. Вы в 1401? Хоть слово скажите!

Из последних потуг он хотел привстать — рухнул.

* * *

На сей раз Цанаев не удивлялся: еще не раскрыв глаза, понял — живой. По запаху — в реанимации, по голосам — рядом врачи.

— Цанаев — вы профессор, не в лесу, а в самом центре Москвы, в МГУ находились, а вовремя скорую не вызвали, — доктор склонился над ним. — Лекарство не пьете. Надо бы хотя бы сто грамм, чтоб расслабиться. Ведь резко бросать

пить тоже нельзя… Как себя чувствуете? Ничего не болит?.. Кардиограмма у вас нормальная. Еще полчаса, и… Повезло. А вообще, сердце еще крепкое. От природы крепкое. Надо отдохнуть, подлечиться. Лекарство регулярно пить. Мы переведем вас в общую палату.

А там его уже поджидает Ломаев, улыбается, руку пожал.

— Скажу честно, — после дежурных, приветственных фраз сообщает больному: — Аврора попросила зайти.

— Точнее, докторская, — съязвил Цанаев.

У Ломаева, словно от боли, скривилось лицо, а Цанаев осторожно дотронулся до его руки:

— Прости, друг, просто я хотел отметить, что Аврора и мне, и тебе не за деньги помогает, — Ломаев ничего не сказал, лишь кивнул. — Так что, слава Богу, не все в этом мире держится на деньгах.

— Не все, — согласился Ломаев, — но почти все. Поэтому Аврора прислала тебе деньги, — он под подушку сунул конверт, вздохнул. — Представляешь, Гал, если бы она из Норвегии не вызвала тебе скорую… Я тебе фрукты привез.

— Спасибо, спасибо, не беспокойся, я себя уже очень хорошо чувствую, — виновато говорит Цанаев. — Ты уходи, не теряй из-за меня время.

— Что тебе принести?

— Ничего не надо. Придешь, если я позову. А так, время не теряй, я уже здоров. Сам видишь… Только просьба одна — на телефон положи деньги, — полез под подушку.

Через пару часов телефон Цанаева ожил, запиликал — это SMS-ки о пропущенных звонках, и лишь один абонент о нем вспоминал — номер Авроры. Однако Цанаев первым делом позвонил старшей дочери:

— Папа, ты болеешь? — и тут же в трубке голос жены. — Ты опять в больницу попал? Небось, напился? — Цанаев сам отключил аппарат.

Он долго лежал, глядя в потолок. Думал, вот-вот перезвонит дочь, а позвонила Аврора, и только она звонила ему в последующие дни и всегда интересовалась, что он ест:

— Вам необходимо качественное, домашнее питание.

— Здесь кормят хорошо, — успокаивает Цанаев.

— Я знаю, как в больницах Москвы кормят… А жена, дети навещают?

— Дети звонят, учатся, им некогда, — сообщает он, а тут вдруг жена звонит:

— Ты еще в больнице? — это было сказано с некой заботой, а потом: — Слушай, эта дрянь, эта дура совсем обнаглела. Поучает, как обязана я, жена-мусульманка, своего мужа обихаживать. Ха-ха-ха, это дура говорит, мол, если ты, как супруг, не благословишь, я в Рай не попаду.

— Кха-кха, — то ли кашель, то ли поперхнулся от чего-то Цанаев, а жена продолжает:

— А я ей в ответ: как-нибудь разберусь, а вот ты, старая дева, на чье благословение рассчитываешь? Разве что какой древний, плешивый норвежец-лю-бовник за тебя слово вымолвит?

Цанаев выключил аппарат.

Больше супруга не звонила. И Аврора не звонила.

Цанаев тоже день-два Авроре не звонил, хотя очень хотел: из-за жены было стыдно, зная, что она еще могла наговорить. Лишь когда его выписали, и он оказался в той же комнатушке общаги, ему стало невмоготу от одиночества, и он набрал Аврору:

— Я уже здоров, выписали.

— Гал Аладович, скажите честно, вы где, дома или в общежитии?

— В общежитии, — сказал он после долгой паузы.

— В 1401?

— Да, — ком поступил к горлу Цанаева, уже знакомая боль стала медленно, да неотступно сдавливать грудину. — Аврора, только ты у меня осталась. Лишь тебе я, получается, нужен… Но ты не волнуйся. Спа-сибо тебе. Теперь деньги есть, я завтра возьму другую комнату.

— Что значит «другую комнату»?! — возмутилась Аврора. — Профессор — среди студентов и аспирантов. Где это видано? Да и вообще, Гал Аладович, вы ведь чеченец. Как это вы могли уйти из своего дома, дома своего отца? Это не по-чеченски, не по-горски! Не хочет, не может жена жить с вами, в вашем доме — пусть сама и уходит.

— Аврора, — виновато говорит Цанаев, — это ведь Москва, тут свои законы и порядки.

— Для чеченца закон один — Адат, где бы ты не жил.

— Аврора, слабак я, и не чеченец, и не русский — просто никто, зря прожил жизнь.

— Перестаньте, — грубо пресекает она. — Вы известный во всем мире профессор.

— Ну и что? Кому я нужен?

— Всем нужны, всем. Стране, народу, семье, друзьям, — она сделала паузу и очень тихо, но твердо: — Мне нужны.

Наступила долгое, долгое молчание, которое нарушил Цанаев:

— Аврора, была б ты рядом. Ты мне так нужна.

— И вы мне очень нужны, — тут она резко осеклась и, меняя тему: — Вы мне поможете с докторской?

— Я люблю тебя! — очень громко заявил Цанаев. — Ты нужна мне. Очень нужна! Я хочу, чтоб ты была рядом… Помоги.

— Помогу, — прошептала Аврора, и чуть погодя уже четко и твердо: — Гал Аладович, я хочу доказать и показать вам и всем остальным вашу ценность и значимость. Можно, я это сделаю?

Цанаев понял, что Аврора на что-то решилась, и это решение, как и все, связанное с ней, будет резким, неожиданным и даже революционным. Он готов идти за ней, с ней, да одно «но»: есть ли у него здоровье и силы? Однако, выбора у него нет, и он совсем не хочет иного выбора — хочет быть с ней, и поэтому отвечает:

— Аврора, тебе все, что угодно, можно.

— Загранпаспорт с собой?.. У вас еще действующая виза. Деньги на дорогу есть. Вылетайте в Осло первым же рейсом.

— Я еще слаб после больницы, — он говорит как есть. — Может, я отдохну два-три дня, окрепну?

— В общаге? В 1401 вы не окрепнете и не отдохнете… Если не хотите…

— Хочу, — крикнул Цанаев.

Как только он это сказал, более не задумывался и не сомневался, и даже боль отступила, появились силы и как-то странно, по-особому, словно наступила весна, очень захотелось радоваться, жить, парить. Правда, это ощущение длилось совсем недолго. Уже первый затяжной поход в международные авиакассы показал, насколько он слаб.