Аврора
Шрифт:
— Случилось, — вдруг повысила голос Аврора. — Что вы еще хотите?.. К себе в дом сама привела! От алкоголя разве добро будет?
— Ты хочешь сказать, от алкоголика?
— Я хочу сказать, что это для меня позор. И этот изъян не отмоешь.
— Да о чем ты говоришь? — развел руками Цанаев. — Кто видел? Чеченцев тут все равно нет, а этим — сама знаешь.
— При чем тут «чеченцы» и «эти»? Бог все видит. А совесть моя? Вы хоть помните, что чудили?
И тут у Цанаева вырвалось, ляпнул, что думал:
— А
— Ах! — воскликнула Аврора, зубы заскрежетали, дернулась, будто молнией прошибло, и такое напряжение, даже Цанаева ток прошиб. Виновато он уставился на нее. А ее лицо скривилось, а потом позабытая маска-улыбка, как защитная реакция; но и она не помогла — слезы ручьями покатились, она закрыла лицо, убежала.
— Прости, прости Аврора, — Цанаев теперь был в тесноватом коридоре, а она — в единственной комнате, где он спал. — Прости меня.
— Уходите, уйдите из моей жизни, навсегда.
Цанаев торопливо обулся, хотел было выйти, прикрыл дверь, нервничая, долго переминался с ноги на ногу в коридоре.
— Вы еще не ушли?
— Аврора, у меня денег нет… То ли потерял, может, пропил. Куда я?.. Чужая страна. Никого не знаю. Одолжи.
— Подождите на улице, — злобы не уловил Цанаев в ее голосе. А она: — Нет. Не выходите. Подождите на кухне. Я быстро.
Цанаев вновь очутился на кухне, понял, что Аврора молится. После этого он исполнял все ее пожелания.
Вечерним рейсом он вылетал в Москву.
— Спасибо, — говорил Цанаев. — Спасибо, что провожаешь.
— Я боюсь, что вы вновь начнете пить, все пропьете.
Теперь он обиделся, насупился, до спецконтроля молчал и у самой черты вдруг спросил:
— Аврора, а ты как узнала, что я лечу?
— Ваша супруга сказала.
— Она знала твой телефон?
— Как-то узнала. Здесь, в Норвегии, ведь немало чеченцев проживают.
— Да, — подтвердил Цанаев, задумался. — Кстати, у нее двоюродная сестра здесь живет… А что она тебе наговорила?
— У нее спросите, — она глянула прямо в его глаза. — В одном она оказалась права.
— В чем? — дернулся Цанаев, и видя, что Аврора упорно молчит. — В том, что я напьюсь? Я полтора месяца не пил, даже больше. А вчера… вчера я сорвался… Ты ведь исчезла, стала скрываться от меня.
— Я не от вас скрывалась, — перебила Аврора.
— А от кого? — оторопел Цанаев.
— От вашей жены. Прощайте, — она развернулась, быстро стала удаляться;
Цанаев, словно только проснулся, долго смотрел ей вслед, и когда она уже стала исчезать в толпе, бросился за ней:
— Аврора! Аврора! — кричал он, как сумасшедший.
Она остановилась, смутилась:
— Гал Аладович, — уже строгие, повышенные нотки появились в ее тоне и в жестах, — вы ведете себя…
— Прости, прости, — от бега задыхался он. — Аврора, послушай меня.
— Я послушала вашу жену и не
— Что вы себе позволяете? — она гневным взглядом измерила его с ног до головы. — Счастливого пути. Не опоздайте на рейс.
Она растворилась в толпе, а Цанаев, как вкопанный, простоял минут пять на том же месте. Он слышал, что уже не в первый раз объявляют посадку на Москву, однако глаза искали иное, и он уже был у барной стойки, как его легонько тронули:
— Гал Аладович, я вас умоляю, — ее голос был очень участливым. — Вы ведь в Грозном почти не пили. Отчего вы так сломались?
— Аврора, Аврора, ты позволишь мне звонить? — его глаза увлажнились, он дрожал. — Прошу тебя. Ты нужна мне… Клянусь, я больше пить не буду.
— Тогда можно.
— Правда? — он широко, словно ребенок, зачарованно улыбнулся. — Ты будешь отвечать? Мы ведь будем видеться?
— Да-да, вы опаздываете, — она уже подталкивает его.
Не говоря ни слова, они вновь дошли до линии спецконтроля.
— Доброго пути.
— Постой, — он весь вспотел, вытер пот со лба, почистил руку о пиджак и кончиком пальцев тронул ее кисть. Она не одернула. — Я больше пить не буду… Я хочу жить. Я хочу рядом с тобой жить.
— Вы опаздываете, — она его толкнула, дверь спец-контроля автоматически закрылась за ним.
Как только самолет приземлился, Цанаев получил SMS-ку «Берегите себя. Аврора». Он стал по этому номеру звонить — телефон отключен. У него настроение испортилось и более не улучшилось, потому что после Европы сама атмосфера аэропорта Шереметьево с этими пограничниками и навязчивыми таксистами действовали угнетающе.
Еще хуже обстояло дело дома. Жена встретила его подбоченясь:
— Ну что, вернулся? А что ж ты там не остался? Ха-ха, даже этой старой деве такая пьянь не нужна… И так денег нет, а он на всяких шлюх… Не трожь меня. Я милицию вызову… Лучше работай, как все, деньги в дом приноси.
— Миллионами приносил, миллионами! — кричал Цанаев.
— Это Аврора хотела тебя купить. Небось, должок отдавала.
— Замолчи, дрянь!
— Это твоя Аврора дрянь. С женатым мужчиной общается, заигрывает, к себе зовет… Но от тебя ведь проку нет. Вдруг умрешь, похоронить не на что. И заработать не можешь.
— Умирать я не собираюсь, — орет Цанаев, а вот насчет работы — как есть. Профессор, а платят копейки, еле-еле до очередной получки хватает. Адекватно и он, впрочем, как и большинство ныне, работает: с утра и до обеда время убьет, а после обеда, если нет какого-либо мероприятия, свободен, и в институте практически никого нет, и науки как таковой нет, одна показуха. Но в один день ему пришлось задержаться — неожиданно позвонили: