Аврора
Шрифт:
И вдруг от нее звонок:
— Гал Аладович, простите за беспокойство… Звонила ваша жена, оказывается, я разрушила вашу семью. Столько оскорблений! И все о деньгах. Я на днях вышлю вам долг.
— О чем ты говоришь? — перебил ее Цанаев. — Это я тебе должен.
— Гал Аладович, я прошу вас, мне не нужны эти сплетни, эти проклятия вашей жены. Давайте прекратим всякое общение.
— Аврора, перестань! А докторская?
— Сама как-нибудь разберусь, — у нее очень резкий, обиженный голос. — На этом конец! Я вам очень благодарна. Спасибо за все. Я вам очень многим обязана. Но больше оскорбления вашей жены я слышать не могу… Кстати,
— Аврора, — как можно мягче говорит Цанаев, — о каких деньгах ты говоришь? Я тебе должен. Я…
— Гал Аладович, — перебила она, — дайте счет или адрес.
— Счета нет, — после паузы сказал он, — а где живу сейчас, скажу… Мне приятно, что в этой комнате когда-то жила и ты. Что-то мне здесь о тебе напоминает.
— Где вы живете? — изменился голос Авроры.
— В 1401. Ломаев сказал, что и ты здесь жила.
— В 1401? — Цанаев слышит ее учащенное дыхание. — Да вы что? Профессор Цанаев — в 1401?!. Я там жила будучи никем, без прописки, только приехав из Чечни, уборщица!.. Да что это такое?!
Связь оборвалась. Цанаев подумал, что Аврора опять и этот номер отключит навсегда. Набрал, занят, вновь набрал, вновь занят, и тут к нему звонок:
— Гал, — это Ломаев, — только что звонила Аврора, ругает: «Такого ученого в 1401!» А что я могу сделать, Гал? Ты ей скажи, что переехал, а то она меня съест. Оказывается, ты великий чеченский ученый, а мы, дикари, не ценим тебя.
— Все нормально, — смеется Цанаев, и чуть погодя, к его крайнему удивлению, звонит жена:
— Ха-ха-ха, — недобрый смех. — Это сумасшедшая — твоя Аврора, совсем охамела. Сама мне звонит и нагло заявляет, что сам Бог меня, якобы, осчастливил, дав такого великого и знаменитого мужа, как ты, а я, дура, это благо и добро не ценю. Мол, «такого ученого и профессора в общагу, в конуру». Знаешь, как я ее послала?
— Представляю.
— Так вот, если ты такой умный и великий… Ха-ха, что-то никто не ценит тебя.
— Как дети?
— Ой-ой, что ж ты о детях вспомнил?
— Я о них не забывал. На каждой молитве о них Бога прошу.
— Во-во, эта сучка тебя сверхнабожным сделала. Этот алкаш ныне молится, в мечеть ходит. Нет, чтобы как все, работать и зарабатывать.
— Я работаю.
— И зарабатываешь?.. Короче, сделай так, чтобы эта дрянь больше не смела мне звонить, — кричит жена. — И вообще, я ей сказала, если ты такое «счастье», пусть забирает себе, не жалко. Понял? И ей передай. Ха-ха-ха!
Цанаев был очень зол, и в первую очередь, на самого себя. Действительно, до чего он дожил, что очутился в этой каморке — это, и вправду, стыд и срам. Что он за мужчина? Какой профессор, доктор физ-матнаук? А его труды? Да, в России ныне не до науки. Наука одна — делать деньги даже на науке. Он этому не обучен. Вот и Ломаев неожиданно к нему почему-то явился:
— Гал, конечно, комнатенка маленькая, — они вдвоем не вмещаются в это помещение и Ломаев в коридоре. — Да ведь ты сам знаешь — ныне все за деньги, а ты, как воспитался в СССР, так там и остался… Потерпи, а через пару недель хорошая комната освободится, и я тебя переведу.
— Да что ты извиняешься? — смущен Цанаев. — И так мне столько сделал — комната бесплатно.
— Что смог, — виноват Ломаев, и вдруг предлагает: — А давай, пойдем, поужинаем, как в старые добрые времена?
— Пойдем, — от такого предложения Цанаев отказаться не мог, из-за безденежья уже два-три дня питался всухомятку.
А
— Я пить не буду, — сразу предупредил Цанаев.
— Как хочешь, — сказал Ломаев, думая, что по ходу трапезы Гал Аладович не выдержит.
А Цанаев лишь ест, и тогда Ломаев не раз просил:
— Ну, давай за компанию… хотя бы рюмочку — для здоровья и аппетита.
— Нет, — категоричен Цанаев.
А его друг по жизни на спиртное особо не налегал, да тут, дабы «добро» не пропало, Ломаев стал пить за двоих и под хмельком разоткровенничался:
— Гал, ты ведь знаешь, что Аврора мне с кандидатской помогла… А теперь и на докторскую материал дала.
— Она ведь тоже докторскую готовит, — удивился Цанаев.
— Клянусь, Гал, я не просил, она сама предложила. Говорит, у нее исследований на три диссертации.
Как ни странно, в этот момент запиликал мобильный Ломаева. Он стал серьезным, отвечал отрывисто, только междометиями и так, чтобы сосед не слышал. Но Цанаев по своеобразному тембру узнал голос Авроры, правда, он не слышал, о чем речь.
Ломаев признался:
— Звонила Аврора. Просит, точнее, требует, чтобы я тебя в лучшую комнату перевел, — он залпом осушил рюмку, сморщился и в упор глядя на соседа: — Если она тебе позвонит, скажешь, что я тебя перевел.
— Из-за диссертации или по старой дружбе? — усмехнулся Цанаев.
— Гал, перестань… Ну, я ведь не Бог. А ныне все за деньги.
— И Аврора дала тебе докторскую за деньги?
Ломаев насупился, еще налил водки:
— Выпьешь? — и, видя, что собеседник не притронулся к рюмке, выпил сам и, жадно закусывая, уже не желая смотреть на соседа, подытожил. — А ты, как перестал пить, изменился.
— Испортился? Загниваю? — усмехнулся Цанаев. — А то был заспиртован.
Далее разговор не клеился. Попросив счет, Лома-ев демонстративно щедро расплатился, мол, я плачу. Холодно они расстались у кафе. И когда Гал Аладович шел в общежитие, а еще более, попав в комнатенку, у него все более и более стало вскипать чувство собственного недовольства, даже ничтожества. И это ощущение было до того уничтожительным, так сдавило грудь, не давало дышать, что у него только и было сил, чтобы упасть на кровать, свернуться калачиком, а по-другому и габариты не позволяют, — и так лежал, злясь на самого себя — он хуже, чем иждивенец, неудачник!
Уже Аврора должна заботиться о нем. А он за свою жизнь даже на свой угол не заработал. Более того, жилье отца уступил, не отстоял. Не мужчина! Он хотел плакать, то ли уже плачет и стонет. И боль, знакомая, жгучая боль в груди все усиливается, не дает дышать, и он понимал, что надо выпить лекарство, которое он из-за отсутствия денег не смог купить… Еще была мысль вызвать скорую, но он почему-то и это не сделал; не хотел, не мог…
«Так даже лучше», — угасающая мысль.
А боль… уже колюще-жгучая боль, и он задыхается, и где-то, как искра, как маленький уголек надежды, что скоро, вот-вот, все это кончится, кончатся его мучения, жизненный позор и унижения. Он даже не стонет, он от боли и слабости жалобно скулит. Его большое, уже издыхающее тело хочет выпрямиться, да и это он по своей жизни не заслужил: спинка кровати не пускает. Только в могиле он сможет выпрямиться. «А будет ли могила? Похоронят ли? — еще есть в нем мысль. — А вдруг крематорий?» Вот тут он громко застонал, и словно этот крик был услышан, к нему пробился звонок: