Аврора

Ибрагимов Канта Хамзатович

— Погодите, Гал Аладович, — взмолилась Аврора. Она подняла голову, впилась в него взглядом, а влажные глаза излучают радость, и торжество, и страх с отчаянием. — Гал Аладович, — она уже отложила приборы и салфетку мнет. — Я подняла эту тему лишь для того, чтобы сказать, что я обо всем этом думаю: там, где настоящая любовь, нет и не может быть речи о деньгах, тем более какой-то купле-продаже. Разве это не так?

— Так, и только так! — с некоей торжественностью подтвердил Цанаев, и после некоторой паузы: — Аврора, я, конечно же, далеко не молод, вроде бы женат и, может быть, это кафе не место для таких речей, да другого нет. Словом, Аврора я хочу,

чтобы ты была рядом, ты нужна мне… Мы любим друг друга, давай поженимся, хотя я сам знаю, просто даже в материальном плане незавидный жених.

Аврора рассмеялась:

— Гал Аладович, так вы делаете мне предложение или отговариваете, ссылаясь на некие временные материальные трудности?

— Кха, — кашлянул Цанаев и став очень серьезным: — Я хочу, чтобы ты была рядом, я хочу быть с тобой. Аврора, давай поженимся.

Она явно смутилась, но лишь на мгновение:

— Гал Аладович, — она говорила четко, громко и глядя прямо в глаза. — Не буду кривить душой и лямку тянуть — тоже не маленькая. Скажу честно, ваше предложение для меня — великая честь, и я об этом мечтала. Однако, прежде чем сказать «да» или «нет», я хочу высказать вам мои просьбы и пожелания.

— Любые условия, — загорелись глаза Цанаева.

— Нет, только не условия. Лишь просьбы и пожелания. Я не могу выйти замуж за пьющего. Это из-за религии, и вам врачи категорически запретили.

— Я ведь давно не пью. И не буду, — с готовностью ответил профессор.

— Все должно быть по чеченским традициям, — продолжила Аврора.

— Разумеется.

— Тогда, как женатый, вы должны поставить в известность свою жену и получить ее согласие.

— Нет, — воскликнул Цанаев и, как-то обмякнув: — Она ведь даже на звонки мои не отвечает.

— Есть иной способ — почтой письмо.

— Это очень долго.

— Тогда телеграмму.

— Что, так и написать — «женюсь, дай согласие»?

— Как хотите, так и напишите.

— Не буду я ей писать, не хочу я с ней общаться, — помрачнел Цанаев.

— А может, я ей позвоню? — вдруг заявила Аврора.

— Ты? — крайне изумился Цанаев. — И что ты ей скажешь?

— Скажу как есть, если вы не против.

— А знаешь, что она тебе скажет?

— Знаю. Про меня, как и прежде… А вот ценит ли вас, хочу узнать… Вы не против?

— Как хочешь, — он повел плечами, явно сник.

* * *

О революционной решимости Авроры Цанаев знал не понаслышке, а с самого знакомства, так ее Ломаев и рекомендовал. Однако о такой ее оперативности даже не подозревал. Не прошло и получаса, как ответная реакция — жена соизволила позвонить:

— Скажи этой сучке, чтобы более нас не тревожила. Представляешь, эта дочь чабана, что всю жизнь средь баранов росла, меня жить учит! От нее и сейчас овчиной воняет. А ты пьяница, импотент, альфонс, что на ее деньги существуешь, нам не нужен! Иждивенец, изменник проклятый! Ты мне жизнь погубил! Ты о детях подумал? Старый пьяница на девственницу позарился, — она еще что-то кричала, но теперь Цанаев отключил телефон.

Возникли ли у Цанаева какие-то сомнения? Конечно. И не просто сомнения, а терзания. И все это не по поводу жены, к ней у него давно уже не было никакой симпатии и привязанности, впрочем, это было взаимно, а вот есть, точнее, на грани развала, семья, ведь главное — дети! Он очень любит детей, скучает по ним, хочет видеть и слышать. И вспоминая детей, он думает: почему хотя бы они не позвонили ему до или после операции? Такой операции! На сердце. Ведь он мог умереть… Виновата

мать… А может, он сам виноват? Так воспитал детей.

А как же Аврора?

Аврору он любит, очень сильно любит. В последнее время, уже почти год, он постоянно ею живет и думает о ней. А когда она рядом или даже по телефону с ним говорит — более ему ничего не надо… Но дети, семья! И как бы там ни было, но он иначе не мог и решил поступить так, как скажет старшая дочь. Он набрал ее телефон:

— Папа, я с подружками в кино, перезвони.

Как будто вечность прошла, через час Цанаев набрал вновь номер дочери — телефон отключен. Это был страшный удар. Он понимал, что теряет семью. А была ль она у него? Ведь если бы не операция, он вряд ли сейчас был бы жив, а если был бы, то полуинвалид.

А семья даже не отреагировала… Конечно, на родных нельзя обижаться, — как можно? — тем более на детей. Но, в то же время, он тоже человек и имеет право на собственную жизнь.

Он еще много о чем-то думал, пытался что-то вспоминать, анализировать свои поступки и получалось, всюду он виноват. От этого его настроение вконец испортилось, самочувствие становилось все хуже и хуже, и он понимал, что это депрессия, долговременная хандра, которую ранее, в Москве, он заглушал изрядным количеством спиртного.

Для него не было странным, что он вновь вспомнил водку. Странным было то, что теперь это воспоминание вызывает изнутри какую-то горечь, противный запах во рту, словно только что опохмелился. Самому противно. И если раньше он пил, значит, не хотел жить, по крайней мере наплевательски относился к жизни и здоровью, то сейчас этого чувства нет. Наоборот, сейчас, когда ему стало плохо, он крайне испугался за свою жизнь и свое здоровье, потому что знает — он очень любим и любит сам! Разве это не жизнь? Разве это не счастье? Ради этого ему очень хочется жить. Аврора! Она есть у него. Он любит ее, он мечтает о ней. Какая прелесть, какая романтика и идиллия! Но он не юноша, ему уже за шестьдесят, пенсионер. Какой он жених, какой муж? А ведь Аврора почти на двадцать лет моложе, хотя, конечно же, тоже уже не юна.

Ну, ладно, об этих плотских вещах, о них Цанаев даже думать боится — какой он молодожен! — сердечник, после операции, а туда же.

А есть ведь еще обыкновенное бытие. Какой он кормилец, добытчик, мужчина? Может, не зря жена его альфонсом назвала?

И вообще, как тяжело, очень тяжело быть чеченцем, настоящим чеченцем, как того требует Аврора. Были бы он и Аврора русскими, норвежцами, или, словом, европейцами, то жили бы как хотели — мол, свобода личности, демократия и прочее. Ну, не хочет и может он жить со своей женой — пожалуйста, ты свободен, выбор за тобой и все бы тебя поняли, даже одобрили бы: у профессора Цанаева новая подруга, гелфренд, гражданская жена, можно даже грубо, — любовница. И они по жизни были у него. Ну и что? Все нормально: физиология, влечение, порою даже любовь и яркая чувственность. И семье это, вроде, не мешает. Вроде, всех это устраивает. А как чувства притупились, или другая пригляделась, или просто для разнообразия можно кратко объясниться с партнершей, можно и не объясняться — расстались, и все, все культурно и спокойно. При встрече можно с улыбкой поздороваться, даже, если приспичит, вновь войти в контакт. И это нормально, это цивилизация, это некая мораль современного общества, которая устраивает многих, если не всех, в тех местах, где жил Цанаев. И это, может быть, для кого-то удобно, практично, где-то независимо, приятно и без последствий и головной боли…