- Автора!
Шрифт:
— Да, не надо. — Она согласилась, но как-то вяло.
— Тебе что, плохо? — Да так…
— Может, я пойду, а ты полежишь?
— Паша!
— Да?
— Ты иди, Паша. Я все поняла. Мы лучше сейчас расстанемся. Чем ты всю жизнь будешь меня мучить. Иди.
— А завтра?
— Нет. Это будет все.
— Ну, как знаешь. Скоро сессия, потом лето, я уезжаю в стройотряд. Поедешь?
— Нет, наверное.
— Тогда до осени?
Сам не понял, чего тяну. Она меня отпускает! Беги, глупец! А вместо этого "так до осени?".
— До осени, — грустно сказала она.
И я ушел. А потом, действительно, была сессия и лето, и осень была, только Люба ушла в академический отпуск, как
…Прошло время" И как-то случайно я встретил ее на улице вместе с мужем. Сначала даже не узнал. Она сделала прическу, освоила макияж и смотрелась стильно в сером брючном костюме, а главное, выглядела очень уверенной в себе дамой. Я сразу вспомнил пушкинскую Татьяну: "Она была нетороплива, не холодна…" и так далее, до генерала. Правда, ее муж на военного не был похож. И вообще на благородного дворянина. Здоровый тюфяк с лицом дегенерата в умеренной степени дебильности. Да и я не тянул на Онегина, в душе не разгорелось никакое пламя, даже сожаления и того — увы! Не было. Так, порадовался ее цветущему виду, хотел пройти мимо, да поймал этот узнающий отчаянный взгляд, остановился, сказал глупое:
— Здравствуй, Люба, как живешь?
А что еще? Пройти мимо — я все ж таки воспитанный человек. А для «ахов» так и не созрел. Она замерла рядом со своим тюфяком-мужем, тогда я так и не понял, почему. Вообще, не знаю, как я попал к этому дому? Зачем меня туда занесло? Кажется, к очередной настырной бабе, заманившей меня в гости, а они с мужем, очевидно, в этом доме жили. Ох уж эта огромная, но такая тесная Москва! Люба еще попыталась что-то ответить, но этот огромный бугай так стиснул ее хрупкую руку и так выразительно уставился мне в лицо, что она поперхнулась собственными словами, А я пожал плечами и пошел себе дальше. И вдруг услышал ее крик:
— Паша!
Обернулся, но звали не меня. Со стороны каруселей несся загорелый белокурый мальчишка, который, зацепив меня локтем, буркнул:
— Дяденька, дай пройти.
И глянул сердито яркими синими глазами, похожими на две льдинки. Что-то кольнуло меня в сердце, и я спросил:
— Эй, сколько тебе лет?
— Мамка не велит с посторонними разговаривать, — на ходу отмазался мальчишка и понесся туда, где стоял здоровенный бугай, Любин муж.
Тогда я даже ничего и не понял, то есть не захотел понять. Просто подумал, что для спокойной Любаши малец слишком деловой и с характером. Вот и все. Вернее, тогда все. Потому что было еще и потом. Через десять лет после того как она вышла замуж. Я пришел в издательство, не туда, где постоянно печатался, а в другое. Принес роман. Хотел, чтобы почитали и, если бы захотели издать, надавить на своих и потребовать других условий договора. Либо вообще поменять издательство. В приемной на месте секретаря, сидела моя Любаша. Вот тут у нас снова и закрутилось.
Но как она изменилась! Люба, моя домашняя, уютная Люба курила, у нее появились резкие, иногда даже не совсем приличные словечки, даже любовники, как я сразу начал подозревать. Я был теперь не с ней, а с памятью о тех светлых днях, что мы провели вместе. Мы просто узнали друг друга, и это узнавание без последствий остаться не могло. Тем более, что мне теперь не грозили ни браки, ни аборты с ее стороны.
Как
Никогда не думал, что буду втянут в такую откровенную пошлость, как любовь втроем, что буду класть телефонную трубку, когда услышу голос мужа вместо голоса жены, буду заботиться о том, чтобы Люба не опоздала к ужину, если ее ждут родные, и вообще, беречь ее репутацию. Это я! Я, который никого и ничего в жизни не берег! Никогда! А теперь я это делал!
Что ж, я наказан поделом. Лучше уж лежать теперь отравленным ядом, чем такой жизнью, она бы все равно ни к чему хорошему не привела.
Конечно, бедняга сосед был тут ни при чем. Он выпил свою рюмку водки, я — бокал вина, мы мирно поболтали о том, что жена Цезаря вне подозрений. Я поклялся, что не подойду и близко теперь к его даче, раз он так ревнив, и поспешил соседа спровадить, потому что, сами понимаете, кого ждал в тот вечер, когда меня убили.
Она приехала в половине девятого на электричке. Входная дверь была не заперта: я ждал. Я ждал ее. И она возникла на пороге. Такая свежая, радостная, в дорогом костюме оливкового цвета и с украшениями из зеленого, неизвестного мне камня, которые так шли к ее необыкновенным глазам. Разве я не упоминал еще о ее глазах? И как это я упустил! Взгляд, сводящий меня с ума! Это не глаза, а поэма об изумруде, сияющем так, что непременно хочется упрятать его в шкатулку и хранить там, и любоваться, когда жизнь покажется слишком тусклой, и понимать, что она все-таки прекрасна. И вот она смотрела на меня такими глазами, и мне опять не было и двадцати лет, и единственное, что я хотел, это снять с ее волос резинку. Хотя никакой резинки давно уже не было. Но разве это имеет значение? Естественно, я сразу же потащил ее в свою спальню, где все кончилось слишком быстро, чтобы я успел сообразить, что даже не сказал ей «здравствуй». Потому что очень соскучился.
Она тоже обвилась вокруг меня, как стебель вьющегося растения вокруг опоры. Допустим, сухой палки, которая уже не может расти, а только держит этот стебель, чтобы он мог жить и цвести, и дать плоды, и эти плоды снова упали бы в землю и вновь проросли. Потом я наконец от нее оторвался, влажный от пота, немножко усталый, но легкий, звенящий, счастливый и сказал то, что должен был сказать еще десять минут назад:
— Здравствуй, Люба. Давай начнем сначала.
— Это как?
Она отстранилась от меня, ее глаза сияли. Со мной она всегда словно светилась от счастья. Я поцеловал ее в губы и сказал:
— Пойдем вниз, выпьем чего-нибудь, потом включим музыку, потанцуем, поговорим, потом поднимемся в спальню…
— А если мы уже здесь?
— Это не считается.
— Хорошо, я согласна. Давай все сначала.
И мы спустились вниз, я достал из буфета мятный ликер, который держу только для нее — она любит все сладкое и все зеленое, себе налил вина. Мы сели за стол и долго разговаривали, может быть, час или чуть больше, а потом приехал ее муж. Прозрел, наконец! Не прошло и двух лет! Рога на его голове уже должны были снести потолок в их тесной прихожей! И кто ему рассказал о нашем тайном свидании, ума не приложу? Он должен был быть в рейсе. Разве я не сказал еще, что Любин муж — шофер-дальнобойщик? Обожаю эту удобную профессию! Ура всем шоферам-дальнобойщикам! И почаще бы их посылали в рейс! Но на этот раз он уговорил начальство на замену.