- Автора!
Шрифт:
— Ты, случаем, не веришь в переселение душ?
— Еще чего!
— А я теперь верю. — Он кивнул в сторону гамака.
Услышав чужие голоса, оттуда, из тени деревьев, выскочил парнишка на вид лет тринадцати. Хотя он мог выглядеть и старше своего возраста. Парнишка был высокий, стройный, синеглазый и светловолосый. Кожа его была покрыта изумительным золотистым загаром, который бывает только у настоящих блондинов. Глаза слишком уж яркие, синие, волосы желтые, ресницы угольно-черные. Парнишка хотел проскочить мимо, но Леонидов чуть придержал его за плечо и спросил:
— Павел?
— Ну, —
— Слушай, Паша, а ты стихи, случаем, не пишешь?
— А это никого не касается! — Он резко дернул плечом, сбросил чужую руку и, освободившись, побежал к дому.
Леонидов усмехнулся и сказал Михину:
— Понял теперь, кто послал этот отрывок в ГУВД?
— Да ну?!
— Вот так. Только чем Клишин его зацепил? Соображаешь? Про его любовь с его матерью красиво написано не для Любови Николаевны. Для сына написано, точно.
— Думаешь, они общались?
— Конечно! Я теперь многое в этой истории начинаю понимать. Сейчас поговорим с Никитой Викторовичем, тогда станет совсем уж ясно.
…Никита Викторович места себе не находил, пока гости разговаривали с его женой. Увидев, как сначала пронесся мимо него в дом сын, а потом оттуда же, из-за деревьев, вышли люди, допрашивавшие жену, он быстро пошел им навстречу, почти побежал.
— Послушайте, э… — издалека начал Солда-тов.
— Алексей Алексеевич и Игорь Павлович, смотря к кому, вы обращаетесь, — помог ему Леонидов.
. — Ну да. Вы не трогайте пацана, мужики. Пацан учится, книжки читает, и пусть себе. Экзамены у него в спецшколе, не трогайте, мужики. Не мешайте.
— Мы не разговаривали с Павлом, а с вами вот хочется. Побеседовать.
— Ну! Со мной. А что со мной говорить? Жена у меня умная, а я так, при ней. Любку спросите, если что, она и разъяснит. А я что? Шофер я. Хороший шофер, конечно, начальство меня ценит, в зарплате не прижимает, дело свое я знаю, а всякие там интеллигентные штучки — это лучше к бабе моей.
— Любовь Николаевна нам уже все разъяснила. Несколько вопросов можно задать в дополз нение? Лично вам?
— Вопросов? Да насчет чего? Насчет ее хмыря, что ли, которого грохнули?
— Да. О том, как вы относились к писателю Павлу Клишину.
— Как относился? Да как черт к ладану, вот как относился! Только это он черт. Хотя и волосом светлый. Душонка у него поганая. Мразь. — Солдатов смачно сплюнул.
— Боялись, значит?
— Кого? Этого паршивого интеллигента? Да боялся шею ему ненароком свернуть, если будет около моего Пашки крутиться!
— Вашего? Разве он не сын Клишина?
— А? Любка разболтала? Ведь клялась, дура, — что не вспомнит ни разу!
— Да при чем тут жена? Мальчик похож на Клишина, как две капли воды!
— Похож? Ну да, не повезло пацану. Мужику это лишнее, красивым быть.
— А почему своих детей у вас нет?
— Своих? А Пашка не свой, значит?
— Ну, вы понимаете…
— Да, понимаю. Своих… Любка не хочет от меня рожать.
— И вы спокойно к этому относитесь?
— А как мне относиться-то? Пашку от меня не прятали, показали, как есть, все знал, сам фамилию свою дал. Солдатов он, Павел Никитич
— Он знает, что его отец — другой человек? Не вы?
— Знает… Да сам черт не поймет, чего он знает, а чего нет! Это такое видение, что не дай бог! Не из рода, а в род, значит. Конечно, этот писатель, как узнал про сына, стал возле него крутиться, а малец и рад. Как же! Кровь у них родная! А когда, значит, Любку аборт делать заставлял, так не подумал, что может парень родиться. Сын. Наследник. А я этого парня вырастил, в садик его водил, нос от соплей вытирал и в школы разные устраивал. Конечно. Мне этого не понять, что малец бумагу марает или краски переводит. Это, конечно, глупости. Профессия, она вот, — он вытянул вперед свои огромные, покрытые мозолями руки. — В руках, а не в голове. Шел бы на механика учиться, раз не дурак. Имел бы деньги, халтуру, пол-литра по выходным в свое удовольствие, жену да детишек. А то будет всю жизнь с такой-то рожей по бабам ходить, как этот ваш Клишин. Уж слишком он смазливый, Пашка мой, как картинка. Мужику ни к чему это. Сейчас уже девки каждый вечер звонят, а он еще ребенок. Тринадцать лет. Недавно штангу домой приволок, гимнастика, значит. Мышцы качать. Воду бы бабке в огород потаскал, а не железку свою каждое утро тягал. Дурь. — Солдатов наконец выговорился, вновь сплюнул на тропинку и вытер ладонью влажный рот.
— Так зачем вы все-таки рванулись к Клиши-ну на дачу?
— Баба какая-то позвонила.
— И что?
— Интеллигентная дамочка, культурная, вроде моей жены. И все изъяснила: «Ах, у вашей Любы свидание, ах, я неравнодушна к Павлу, ах, мы совместными усилиями должны их разлучить…» Кудахтала, кудахтала, я только из рейса вернулся, не успел и руки помыть. На дачу собирался, а тут она… Ну, я, как дурак, полез в свой «Жигуль» да и поехал, куда дамочка сказала. Приехал — они сидят, беседуют. Ну и что? У этого писателя, небось, девок молодых было в очередь, как раньше за колбасой. Моей-дурехи только не хватало. Не верил я никогда, что между ними что-то есть. Не того полета была птица. Я писателя имею в виду.
— А ребенок?
— Ребенок… Небось, не один у него ребенок. По всей стране, небось, нарожали от такого-то! Ну приехал я туда, ну покрутился маленько, велел Любке собираться, про Пашку-меныного сказал, чтоб не лез. Сам себя чувствовал дураком. Зачем поехал? Чепуховина какая-то.
— Вы знаете, Никита Викторович, что такое цианистый калий?
— Чего? Калий? Которым травануться можно?
— Да, травануться.
— Слыхал.
— А у вас фотографы есть знакомые, или из химиков кто?
— Из каких еще химиков? Вы все про писателя этого? Да если бы я его захотел прибить, мне никакие химики не нужны. Химики… Мы без всякой химии монтировкой по башке. Да не нужна ему была моя дуреха Любка, а Пашка… Что Пашка? Все равно в моем доме ему не житье, цепляться за него я не собираюсь, он уже лыжи навострил.
— Куда?
— Да кто его знает, куда? Мы с ним не очень-то… ладим.
— Понятно. А в доме, когда вы уходили, кто-то еще был?
— Да вроде. Наверху шуршало что-то, то ли баба, то ли мышь. Не буду врать.