Бальзам Авиценны
Шрифт:
Бессмертный загнал патрон в ствол винтовки. Самсонов вытянул из ножен шашку, а Епифанов поудобнее перехватил обломок древка пики. Безоружный Прокофий Рогожин шептал молитвы и крестился. Он подобрал бы хоть камень, чтобы не оставаться с голыми руками - негоже русскому солдату идти на заклание, аки агнцу, - но где его тут возьмешь, камень-то?
Пристально всматриваясь в колышущееся, как занавес, марево, урядник насчитал семь верховых. Но кто знает, сколько басурман на самом деле обложили скитальцев? Вдруг за пологими барханами прячется еще с десяток или два?
– Ну, держись, православный!
– Кузьма прищурился, выискивая цель.
– Двоих точно
Самсонов привстал на стременах, озирая пески. Хивинцы сужали круги, но приближаться
на расстояние ружейного выстрела опасались: меткость казаков была хорошо известна. Упускать добычу им тоже не хотелось - каждый крепкий славянский раб стоил приличных денег.
– Господи, - простонал Рогожин.
– Что же это делается-то? Аким, помахай тряпкой! Может, уйдут?
– Держи карман шире, - зло ощерился урядник. Тем не менее рослый Епифанов выпрямился в седле, поднял над головой обломок пики с черным платком, подаренным караван-баши, и начал размахивать им, будто собрался гонять голубей. Честно говоря, он тоже мало верил, что азиаты испугаются куска линялой материи, но утопающий хватается и за соломинку.
И случилось чудо! Хивинцы начали сдерживать лошадей, потом сбились в кучу и остановились в отдалении. Спустя несколько минут басурмане как по команде развернулись и погнали коней за барханы, словно их понесло туда неведомым ветром. Проводив их удивленными взглядами, русские вздохнули с облегчением, все еще не веря в счастливое избавление. Однако хивинцы не вернулись.
– Вот это да!
– Бессмертный ошарашенно покрутил головой.
– Получилось, получилось!
– Прокофий радовался, как ребенок. По его грязному рябому лицу текли слезы радости, оставляя на пыльных щеках серые дорожки.
– Слава те, Богородица!
– широко перекрестился Самсонов,
Епифанов, улыбаясь, как блаженненький, мял и щупал черный платок с зелеными разводами. Он даже зачем-то понюхал тряпку - в его голове никак не укладывалось, в чем заключается ее неведомая сила заставившая басурман отступиться? С виду-то вроде ничего особенного, а поди ж ты!..
Колодец они отыскали на второй день. Хивинцы более не беспокоили, и русские почувствовали себя увереннее, хотя все равно ехали с опаской, не доверяя азиатам. Источник оказался скудным, но воды хватило и людям, и лошадям, жадно цедившим ведро за ведром. Особенных припасов путники не имели: ели то, что досталось от все тех же караванщиков. Пожевав черствых лепешек, вяленого мяса и сушеных фруктов, запили скудную трапезу водой и завалились спать, определив очередность караула.
Последующие два дня пути показались им сплошным тягучим кошмаром - вода кончалась, колодцев на пути не было, солнце прожигало до костей, кони заморились, а кругом тянулись немые и безлюдные пески. Грешным делом, уже начали думать, что коварные басурмане послали их на верную погибель, указав двигаться совсем не в ту сторону, а чтобы продлить мучения, сообщили, где колодец. Чуть было не вернулись к источнику: не пропадать же совсем в гиблой стороне, но к исходу второго дня увидели на дальнем песчаном холме силуэт знакомого всадника.
– Никак Савельев?
– моргая воспаленными глазами, прохрипел урядник.
– Хде?
– Самсонов приложил ладонь козырьком ко лбу.
– Точно, его кобыла! Глянь, пятно на крупе. Эгей!
Он привстал на стременах, сорвал с головы папаху и начал размахивать ею, пытаясь кричать, однако из пересохшего горла вырвался только сиплый стон. И
Меньше чем через час они сидели на кошме перед хорунжим и пили казавшуюся сладкой воду, не имея сил оторваться от нее и сказать хоть слово. Матвей Иванович нервно теребил сивую бороду на почерневшем лице и ждал, пока страдальцы утолят жажду. Наконец, он не выдержал:
– Где Федор Андреевич? Живой?
Бессмертный с трудом оторвался от пиалы с водой и поднял на Денисова слезящиеся глаза:
– Живой... Вот, передал.
– Он выташил из-за пазухи сверточек, перетянутый тонкой цепочкой, и подал хорунжему.
– Письмо там.
– Сам-то он где?
– С караваном к афганцам пошел, - тяжело вздохнул Аким.
– Ошалел, что ли?
– вскинулся Матвей Иванович.
– Какой еще караван? Зачем пошел? Не могли удержать?
– Нафтулка тама крутился.
– Урядник сокрушенно опустил голову, успевшую зарасти волосами за время скитаний.
– Небось, он его и подбил. Капитан сказал, что хочет достать подарок слепого старика: карта ему нужна! А нам приказал до тебя подаваться.
– Черт знает что!
– Денисов с остервенением рванул цепочку, ее звенья лопнули под сильными пальцами, и на кошму посыпались драгоценные камни, радужными искрами вспыхивая в солнечном свете. Хорунжий обалдело уставился на них, потом собрал в кучку и пробежал глазами каракули на шелке.
– В догон бы за ним?
– робко предложил Епифанов.
– Поздно.
– Матвей Иванович смял лоскут шелка и зажал его в кулаке.
– Караван, думаю, уже к перевалам дотянулся. Не достанем мы их! Молиться теперь остается за раба Божия Федора...
***
Федор Андреевич наблюдал, как азиаты прилаживали поклажу на верблюдов, собираясь вновь идти в пустыню, всякий раз менявшуюся от постоянного жгучего дыхания ветра-гармсиля. Его название он узнал от Нафтуллы: после ухода русских тот постоянно вертелся около капитана, ни на минуту не оставляя его одного.
– Мы пойдем там, где нет вода, - полуприкрыв глаза, вещал купец.
– Курды гонят овец через перевалы, а красные волки пьют овечью кровь, потому что нет вода.
Погонщики сноровисто приторачивали неперетирающейся шерстяной веревкой бочонки с водой по обеим сторонам верблюжьего горба. Бочонки - особенной формы: плоские и продолговатые, сделанные из легких и прочных, как сталь, тутовых дощечек. Движения рук азиатов - легкие и точные: стоит только одному узлу веревки ослабнуть в долгой дороге, как произойдет страшная беда, и кому-то придется заплатить жизнью за небрежность.
Подошел чернобородый караван-баши и протянул русскому гроздь янтарно-розового винограда - в пустыне это царское угощение и знак великого благорасположения.
– Санолу, - показав на виноград, объяснил мукавим. Потом ткнул себя пальцем в грудь.
– Сеид! Я тороплюсь, и мы пойдем очень быстро. Ты умеешь хорошо держаться в седле?
– Да, - кивнул капитан и попробовал виноград. Его вкус оказался великолепным.
– Хорошо.
– улыбнулся Сеид.
– Нафтулла поможет тебе.
Погонщики закончили увязывать поклажу и погнали верблюдов в пески. К удивлению Федора Андреевича, казавшиеся крайне медлительными животные побежали рысцой. Караванщики седлали коней и гортанно перекликались, осматривая оружие. Офицер переоделся и тоже стал почти неотличим от азиатов - лохматый тельфек, халат, сапоги, заросшие щетиной щеки на загорелом лице. Выдать его могли только светлые славянские глаза, но кому выдавать, если окружающие и так прекрасно знали, кто он?