Банда
Шрифт:
— Садись, Паша, — сказал Аркаша, — и вы тоже присаживайтесь, — он показал Фырнину на кресло. Халандовский не сделал даже попытки включить диковинный телевизор, похвастаться каким-то фильмом, он и не вспомнил об этих игрушках. Но зато, открыв какую-то дверцу в шкафу, вынул запотевшую бутылку смирновской водки, украшенную царскими гербами, наклейками и капельками влаги на боку.
— Ого! — сказал Пафнутьев, подхватив бутылку и тут же принявшись ее рассматривать.
— Круто, — обронил Фырнин, оживившись.
— Ребята подарили, — безутешно произнес Аркаша. —
— От такой взятки и я бы не отказался, — сказал Пафнутьев без всякой задней мысли, просто, чтобы поддержать разговор, но Халандовский понял по-своему, он все понимал по-своему, причем, каждый раз оказывалось, что понимал правильно. Произнесенное слово у него начинало работать, едва только он проговаривал его.
— Подарю, — кивнул Халандовский.
И Пафнутьев понял — никакие силы морали и закона уже не спасут его, он уйдет отсюда с бутылкой смирновской водки. Пафнутьев и сопротивляться не стал. А хозяин тем временем все с той же неспешностью принес из холодильника уже нарезанную рыбу, Пафнутьев не знал даже, как она называется — копченая, полупрозрачная, без костей и шел о-" нее запах, способный перебить все человеческие убеждения, все статьи уголовного кодекса, да и гражданского тоже. Потом Халандовский на глазах гостей порезал крупные красные помидоры, не стараясь сделать кусочки изысканнее — они были крупными, на срезе сахаристыми и в свете низкого закатного солнца, бросившего сквозь шторы щедрый свой луч на столик, помидорные кусочки вспыхнули, будто в каждом загорелась маленькая электрическая лампочка.
— Вы какие рюмки предпочитаете? — спросил он у Фырнина, раскрыв стеклянную дверцу стенки. Тот помолчал, пытаясь понять вопрос, а ответить так и не успел. — Я так и думал, — одобрительно кивнул Халандовский. — Будем пить из профессиональных.
— Это каких? — радостно изумился Фырнин.
— А вот из этих, — на столе будто сами по себе возникли граненые хрустальные стопки, граммов по сто емкостью. — Недавно был в гостях. Хорошие ребята... И спеть могут, и сплясать, и власть" умеючи ругают, — Халандовский ушел на кухню, продолжая неторопливый свой рассказ, вернулся, и, таким образом, гости услышали только окончание истории. — Наливают мне, а в рюмке... Ну, не больше чайной ложки... Я выпил, как порядочный, чтоб хозяев не огорчать, а потом долго всматривался в стопку — не то было что-то в ней, не то не было...
— Так и ушел трезвым?
— Нет, пришлось слукавить... Хозяйка петь взялась, все ей внимание уделили, хозяин принялся гитару в порядок приводить, а я тем временем — вроде бы дурак глупый и ничего не соображаю — выливаю полбутылки водки в стакан для воды, подкрашиваю компотом... Песни веселые слушаю, а сам из стакана прихлебываю... Прекрасный получился вечер, — тяжело опустившись в кресло, Халандовский наполнил рюмки, поднял свою в приветственном жесте и молча выпил. Пафнутьеву и Фырнину не осталось ничего, как последовать его примеру.
— Что тебе сказать, Аркаша... Вот как живешь, за кем-то бегаешь, кого-то ловишь... И постепенно теряешь ощущение настоящей жизни, забываешь даже, как она пахнет, как выглядит, забываешь, какой у настоящей жизни вкус, цвет... А пахнет она, оказывается, вовсе не хлоркой из следственного изолятора, не конфискованным самогонным аппаратом... Вот ты и напомнил, как настоящая жизнь пахнет, какой у нее вкус, какова крепость...
— Такие напитки — это счастливейшие вехи в нашей жизни, — добавил Фырнин.
Халандовский кивнул. Он был удовлетворен ответом. И в благодарность за хорошие слова снова наполнил стопки. Белая рубашка на его груди была распахнута, рукава подкатаны, от уха по шее тихонько пробирался ручеек пота, но Халандовский не замечал его. Он снова поднял стопку и как-то безутешно выпил. Прислушиваясь к себе и убедившись, что водка попала, куда ей и следовало, подцепил на вилку сразу два ломтя рыбы, сунул их в рот. Пафнутьев не мог не восхищаться той убежденностью в каждом жесте, которая исходила от хозяина.
— Говори, Паша, — сказал Халандовский. — Мы здесь одни.
— Голдобов богат?
— Да.
— Очень? — спросил Фырнин.
— Да. Ведь мы на ты, правильно? Я так и думал... Ты хочешь спросить — законные ли его богатства... Отвечаю — нет. С твоей точки зрения. А с моей — вполне законны.
— Хорошая рыба, — сказал Пафнутьев. — Как она называется?
— Осетрина холодного копчения. Сейчас еще нарежу.. — Халандовский поднялся и, не обращая внимания на протестующие крики Пафнутьева, выше)! на кухню.
Вернулся он с деревянной подставкой, на которой лежал початый балык. Плотно усевшись в низкое кресло, нарезал несколько кусков балыка. — Уж коли не знаешь, как она называется, ты должен хорошо ее запомнить... Эта закуска всем хороша, но есть у нее и большой недостаток.
— Не заметил.
— От нее не пьянеешь. И приходится пить вдвойне. Вы к этому готовы?
— Как пойдет разговор, — улыбнулся Фырнин. Он не торопился задавать вопросы, зная, что в любом случае о нем не забудут и о его интересах тоже.
— Тоже правильно, — кивнул Халандовский. — Колбаса стоит тысячу рублей килограмм. Рулон бумаги для обертки весит тысячу килограмм. Продав всю колбасу, завернутую в этот рулон, я получаю чистый и честный миллион рублей. Правильно? Никого не обвешивая, никого не обманывая. Это один колбасный отдел одного гастронома. И от Голдобова зависит получит ли этот гастроном колбасу, получит ли бумагу. Заметь, миллион получается при совершенно честной работе.
— А при недостаточно честной?
— Эту цифру можно удвоить. А если колбасу продать подороже, то, сам понимаешь...