Башни Латераны

Хонихоев Виталий

Запах утренней каши, отвара из ужицы, крепкого темного напитка, что придает силы на весь день, глухой стук утвари по столу — Мильна суетится, помогая матушке с завтраком. Это в богатых домах едят по пять раз в день, в рабочем квартале есть сытный завтрак, а следующий раз ты садишься за стол только вечером, как домой придешь.

Лео с утра уже был на ногах и места себе не находил, но все же привычная картина утренней суеты матушки у печи с чугунком тронула его. Матушка у плиты, отец за столом, наконец-то не в своей постели и не сидит сычом в углу, а на своем законном месте

во главе угла, поглаживает новенький деревянный протез и даже пробует приладить к нему ложку, на радость, Мильне, которая сидела рядом и смотрела на отца сияющими глазами. Как будто ничего и не произошло.

— Я воды принес. — сказал Лео, занося ведро внутрь: — на улице прохладно стало.

— Ну так скоро зима. — кивает отец: — закрывай дверь скорей, не стой там, дом выстудишь.

— Так наш сыночка молодец. — говорит матушка, поворачивая к нему раскрасневшееся от жара при готовке лицо: — он же у нас магикус! Благодаря нему на двух щепочках у нас очаг горит и тепла дает как будто охапку дров сожгли. Настоящий магикус, Леонард Штилл!

— Да ну… ма. — застеснялся Лео и махнул рукой: — дело-то плевое, тут даже Первого Круга не нужно, Дар есть и все… поток через пальцы пускаешь и только-то.

— Не скажи. — хмурится отец с места: — это для тебя может и плевое дело, а для обычных людей — недоступное.

— Благодаря Лео мы теперь можем топить печь так чтобы жарко в доме было. — улыбается матушка, поставив глиняную миску с кашей перед отцом: — и денег он домой приносит и продукты. Вон третьего дня половину круга колбасы принес, ароматной, с чесноком.

— Вот почему на столе такой праздник. — хмыкает отец: — колбаса да сыр.

— Я и соседям немного дала, а то испортится, у нас-то ледника в доме нет. — добавляет матушка: — а в эти времена нужно всем вместе держаться… — она торопливо осеняет себя тройным касанием: — прости господи грехи наши…

— Времена и правда непростые. — отец взял ложку левой рукой и поморщился: — никак к этой деревяшке не привыкну.

— Да ты и не торопись. — говорит матушка: — Мильна! А ну отстань от отца, дай ему спокойно покушать! Лучше свою кашу сама ешь!

— Ну мама! У папы такая рука теперь красивая! И ее отстегивать на ночь можно!

— Эх ты… — отец треплет Мильну левой рукой по голове: — дочурка… — он поворачивается к Лео, который усаживается за стол напротив и задумчиво проводит рукой по подбородку, приглаживая щетину: — а ты сын… спасибо тебе. Настоящий мужчина вырос, семье помог. Кабы не ты, так неизвестно что было бы с нами.

— Да я и не делал ничего такого… — в горле у Лео встает комок. Он думает о том, что всегда хотел заслужить похвалы от своего отца, но сейчас ему почему-то совсем не радостно. Почему? Наверное, потому что неподалеку в подвале сгоревшего дома сидит мертвая девушка Алисия. Потому, что если ее найдут, если свяжут ее с ним, то он тотчас на правеж к святой инквизиции попадет. И даже если она так и продолжит не двигаться и все примут ее за обычный труп — его все равно вздернут — за осквернение могилы. Ну или в тюрьму посадят, в темные подземелья замка, откуда никто не выходит. И ладно он сам, сделал и сделал, сам дурак, поделом ему.

Но матушка, отец, Мильна — на них это тоже отразится.

Он резко встает из-за стола. Нужно что-то делать, думает он, но что?

— Лео? — Матушка удивлённо смотрит на него. — Ты куда? Кашу-то не доел…

— Мне в таверну пора. — Голос звучит натянуто, он сам это слышит. — Вильгельм ругаться будет, если опоздаю.

— Да рано ещё! — отец хмурится, косясь на окно, где едва забрезжил рассвет. — Солнце только встаёт.

— Много работы сегодня. Беженцы… народу прибавилось. — Лео уже накидывает куртку, стараясь не встречаться взглядом с родителями. Если посмотрит отцу в глаза сейчас — не выдержит, расскажет всё.

Мильда с набитым ртом смотрит на него во все глаза:

— А ты вечером придёшь? Ты обещал мне показать, как огонёк на пальцах зажигать!

— Приду, обещаю. — Он наклоняется, целует сестру в макушку. Волосы пахнут ромашкой — матушка моет их отваром. — Будь умницей.

Нокс, дремавший на подоконнике, поднимает голову. Янтарные глаза смотрят пристально, будто кот всё понимает. Лео на мгновение замирает, встретившись с ним взглядом. И когда он успел прийти? Потом отворачивается и выходит за дверь.

Улицы утренней Вардосы встретили его холодом и влажностью. Осень окончательно вступила в свои права — под ногами хлюпала грязь, с крыш капала вода, воздух был сырой, пронизывающий. Лео поёжился, запахивая куртку плотнее.

Город просыпался. Из труб тянулся дым — люди растапливали очаги. Где-то лаяла собака. У колодца уже столпились женщины с вёдрами — ранние пташки, которым предстояло готовить завтрак большим семьям или постояльцам.

Но атмосфера была не та, что обычно. Напряжение висело в воздухе, почти осязаемое. Лео чувствовал его кожей — настороженные взгляды из окон, поспешность в движениях прохожих, то, как люди сбивались в группки и о чём-то шептались, озираясь по сторонам.

У колодца он услышал первый разговор. Две прачки, одна помоложе, другая постарше, перекрикивались через скрип ворота:

— Слыхала? Статуя Архангела Праведника в кафедральном соборе замироточила! — Молодая прачка размахивала руками, расплёскивая воду из ведра.

— Быть не может! — Старшая остановилась, вытирая красные от холодной воды руки о передник.

— Клянусь! Сестра моя видела собственными глазами! Из глаз статуи слёзы текут! Настоящие! — Молодая торопливо начертала печать благочестия — лоб, губы, сердце. — Архангел плачет о судьбе нашей!

Торговка капустой, стоявшая неподалёку со своей тележкой, подалась вперёд:

— Это знак! Архангел плачет о судьбе города!

— Или о наших грехах… — пробормотала старшая прачка, тоже осеняя себя тройным касанием.

— Нет, это к беде! — вклинилась согбенная старуха с клюкой, её голос дрожал от волнения. — Когда статуи плачут — быть великому горю! Я ещё девчонкой была, когда в Магенбурге статуя заплакала, а через неделю чума пришла! Половину города выкосила!

— Что ты мелешь, старая! — Молодая прачка махнула рукой. — Это знак милости! Архангел заступится за Вардосу! Он видит, что враг идёт, вот и плачет, жалеет нас!