Башни Латераны
Шрифт:
— Отец Бенедикт… признаюсь, не ожидал. Мы с вами много лет спорим о природе магии, о границах дозволенного, о роли Церкви в делах мирских. Но сейчас… — Старый маг склонил голову. — вы пристыдили меня. Прошу прощения за то, что думал о вас плохо.
Отец Бенедикт усмехнулся, и впервые за весь вечер его лицо смягчилось: — Буду считать что сегодня случилось чудо Господне, магистр Морау наконец согласился с моим мнением. Впрочем, полагаю, мы с вами будем продолжать спорить, когда эта война закончится. — Он сделал паузу. — Но в одном я с вами согласен.
— Благодарю вас, отец Бенедикт. Что конкретно может предложить Церковь? — спросил барон, наклонившись вперед.
Священник снова сложил руки на животе, его пальцы — пухлые, украшенные кольцами — переплелись: — Трио казус, милорд. Первое. Храмовые запасы. У кафедрального собора, у монастыря, у трех малых храмов города есть собственные амбары. Зерно, вино, соленая рыба, сушеные овощи. Мы откроем все наши хранилища для города. Все без исключения. Конечно все продукты будут выдаваться только под запись… пусть даже у меня нет надежды что Церкви будет возвращен этот долг. — тут он поднял вверх один палец.
Генрих Линденберг поднял голову, в его глазах мелькнула надежда. Дейн Кройцманн кивнул одобрительно. Отец Бенедикт поднял второй палец:
— Второе. Помещения для раненых и больных. Монастырь святой Матильды, большой зал кафедрального собора, все церковные постройки — мы превратим их в госпитали. Наши сестры милосердия будут ухаживать за ранеными. Наши целители — те немногие, кто владеет искусством врачевания — будут работать рядом с магами-целителями из Академии.
Магистр Морау кивнул: — Это правильно. У нас всего два мага-целителя. Помощь будет необходима. Отец Бенедикт поднял третий палец, и на его лице появилась легкая улыбка:
— И третье. Монастырская похлебка.
— Похлебка? Какая еще похлебка? — нахмурился Дейн Кройцманн. В этот момент встал брат Теодорих, монастырский эконом. Худой, аскетичный, он был полной противоположностью отцу Бенедикту. Его голос был тихим, но четким:
— Монастырская похлебка — древний рецепт нашего ордена, передающийся внутри нашего храма вот уже двести лет. Зерно — ячмень или пшеница, бобы, овощи — репа, морковь, капуста, лук. Травы — тимьян, шалфей, розмарин. Немного соли, если есть.
Он сделал паузу, оглядел собравшихся:
— Сама по себе эта похлебка проста и дешева. Но когда священник благословляет котел во время приготовления, когда произносит молитву над пищей… она становится другой.
— Другой? — переспросил Морау, склонив голову. — В каком смысле?
Брат Теодорих посмотрел на мага спокойно, без вызова: — Она становится сытнее, магистр. Питательнее. Человек, съевший миску такой похлебки, насыщается так, как будто съел полноценный обед с мясом и хлебом. Это не магия в вашем понимании — нет кругов, нет заклинаний, нет потоков энергии. Это… благодать. Молитва, ставшая реальностью. Ибо сказано в Писании что «взгляните на птиц вольных, они не сеют, не боронят, не пашут, но есть у них еда на каждый день, ибо Господь заботится о них. Насколько же вы лучше птиц!». Он не оставляет страждущих в нужде, магистр Морау. — брат Теодорих обводит собравшихся взглядом: — На тех же самых продуктах, которых хватило бы на тысячу человек,
— А… — кивает магистр Морау: — чем-то похоже на усиление огня магикусами Огненной школы, они тоже могут в два-три раза жар усилить и на топливе сэкономить. Усиления сродственной стихии путем наложения параллельных энергетических потоков… как же, как же… фон Либниц про это диссертацию написал, еще в двадцатые годы…
— Магистр, с должным уважением к вашим академическим познаниям, — мягко перебил брат Теодорих, — это не совсем то же самое. Магия огня усиливает пламя, увеличивая температуру горения. А благословение пищи… — он замялся, подбирая слова, — оно не меняет количество. Оно меняет… суть. Пища остается той же, но душа человека насыщается вместе с телом. Это трудно объяснить тому, кто не испытал.
Морау нахмурился, явно собираясь возразить, но барон поднял руку: — Господа, оставим теологические споры на потом. Главное — это работает?
— Работает, милорд, — твердо ответил отец Бенедикт. — Наш орден кормит бедняков Вардосы уже двести лет. Могу показать записи — сколько зерна тратится, сколько людей кормится. Цифры не врут.
Дейн Кройцманн, который до этого скептически хмурился, вдруг оживился: — Подождите. Если я правильно понял… мы можем удвоить срок, на который хватит провизии?
— Не совсем удвоить, — поправил брат Теодорих. — Священников, способных благословлять пищу должным образом, у нас трое. Отец Бенедикт, я и сестра Агнесса. Мы не сможем благословить всю еду в городе — на это просто не хватит времени и сил. Но беженцев и наиболее нуждающихся — сможем.
Он сделал паузу, задумчиво глядя в стол:
— Если готовить три больших котла в день — один утром, один в полдень, один вечером — мы сможем кормить около двух тысяч человек. Это все беженцы плюс часть бедноты города.
Генрих Линденберг, который до этого сидел молча, вдруг выпрямился. Впервые за весь вечер в его голосе прозвучали нотки надежды:
— Тогда… тогда это меняет расчеты. — Он достал из-за пазухи исписанный пергамент, развернул его дрожащими руками. — Я… я подсчитал запасы. До этого момента цифры были… неутешительными.
Он прокашлялся, водя пальцем по строчкам:
— В городских амбарах: зерно — ячмень, пшеница, рожь — в сумме на десять недель при обычном потреблении. Это если кормить примерно три тысячи человек — население города без беженцев.
— С беженцами нас уже пять тысяч, — мрачно заметил Дитрих. — А будет шесть.
— Да, — кивнул Генрих. — Поэтому с нормированием и с беженцами запасов хватило бы на шесть-семь недель. Максимум два месяца, если урезать пайки до минимума.
Он поднял глаза:
— Но если Церковь добавит свои запасы и будет кормить две тысячи человек благословленной похлебкой… — он снова склонился над пергаментом, быстро считая, — то общий срок увеличится до восьми-девяти недель. Может быть, десяти, если совсем затянуть пояса.